- С тебя Давида можно лепить, - шепнула девушка. - О, Хельмут...
В широко раскрытых карих глазах Хельмут видел восторг пополам со страхом.
- У тебя...ммм...никого не было? - выговорил он в три приема. Тоже не хватало воздуха.
Леля мотнула головой.
- Я постараюсь быть нежным, - смущенно пробормотал он. - Не бойся.
Чтобы показать, что она не боится, Леля дрожащими руками расстегнула пуговицы, быстро стянула штаны вместе с казенным бельем, задела повязку. Хельмут разул ее и разулся сам. Взял Лелину ступню в свои широкие ладони, поднес к губам.
Потом Леля лежала на его груди, точно выброшенная прибоем. Хельмут бережно держал ее в объятьях, а Леля слушала, как успокаивается дыхание "эдельвейса". Ее тоже клонило в сон, веки будто наливались свинцом.
Хельмут первый услышал разрывы. Вздохнул, осторожно приподнялся. Леля тоже зашевелилась, прислушалась, свела брови.
- Это где? Хельмут?!
Он не торопился с ответом. Молча стал одеваться, застегнул ремень.
- Хельмут?!
Леля похолодела. Она поняла, почему молчит немецкий лейтенант. Бомбы падают на позиции ее, Самойловой, батальона.
От лица отхлынула вся кровь, Леля в мгновение ока натянула на себя одежду. Вскочила на ноги.
- Ты знал?! Ну, конечно, знал! Как ты мог, Хельмут?
Его лицо враз стало жестким, замкнутым. Он резко развернулся всем корпусом.
- Да, знал. Наш командир запросил поддержку авиации. Это война, Лили. Ничего не поделать.
- Ненавижу тебя! - нахлынувшая ярость и страх - нет, не страх, дурнотный ужас! - прорвались истерическим криком.
- Лили...
- Меня зовут Ли-ли-я! - Она размахнулась, но ударить не получилось. Хельмут перехватил ее запястье, дернул к себе. Он был раздосадован и зол.
Темные глаза обожгли немца презрением.
- Пусти меня, сейчас же!
Вместо ответа "эдельвейс" ее поцеловал. Небрежно и грубо, будто вымещая обиду. И - отпустил, разжал руки. Отвернулся.
Леля бежала по лесу не разбирая дороги, оступалась, падала, размазывала слезы по щекам. Винтовка казалась ужасно тяжелой, цеплялась за ветки. Самойлова мчалась туда, где три «юнкерса» сбрасывали бомбы на головы ее товарищей. «Кирка, Кирка…» - стучала в виски неотвязная мысль. Ох, только бы Кирка осталась в живых, больше ничего не надо. И Лешка ее. Может, наши ушли? Говорили же, что батальон перекинут отсюда, Николаев говорил третьего дня.
В очередной раз свалившись в какую-то неглубокую яму, Леля решила передохнуть, сердце билось у самого горла. Убрала с лица паутину, пригладила волосы. Бомбежка прекратилась, самолеты кружили в небе.
А Хельмут.. Хельмут ни словом не обмолвился о готовящемся налете! Из-за него она промахнулась по тому фрицу, а потом... Нет, об этом лучше не думать.
Не в последний раз Леля ругала себя самыми злыми черными словами. Права, права была Фридман – обо всем забыла, оказавшись в объятьях синеглазого своего «эдельвейса»…
10.
Добравшись до реки, Леля остановилась, прислушалась. Ей показалось, что она слышит гул моторов, но, вероятно, это был слуховой обман. Отдышавшись и умывшись, Леля сняла с себя все лишнее, разулась, тщательно спрятала сверток с одеждой и оружием в кустах. Попыталась отыскать брод, о котором говорил Хельмут, но скоро бросила эту затею. Стиснув зубы, вошла в обжигающе холодную – даром что май месяц – воду. Раза три ее сносило течением, но Леля уходила под воду, задерживала дыхание, выныривала, медленно продвигалась к берегу. Она отлично плавала, но вот бороться с горной речкой, напитанной тающими снегами, ей приходилось впервые.
Холод пробирал до самых костей. Леля шла по лесу, сжимая в руке нож. Не следовало, верно, бросать оружие, это не по уставу, да только в ботинках и с винтовкой ей точно не выплыть.
Дальше было несколько часов, слившихся в затяжной кошмар: Леля добралась до позиций, накрытых ударом авиации. Летчики сбросили на батальон несколько десятков бомб, не уберегли блиндажи и окопы. Распаханная взрывами земля, глубокие воронки. И…мертвые, много. Немцы положили почти весь четвертый отдельный батальон.