Уцелевшие бойцы старшего лейтенанта Николаева головы не потеряли: сумели организовать оборону. Закипевший бой оказался яростным, но коротким, ведь на каждого из выживших красноармейцев приходилось по пять-шесть гитлеровцев… Воздух еще был горячим, еще пах свинцом, порохом и смертью.
Леля, как сомнамбула, бродила по знакомым местам, узнавая и не узнавая их. Увидела воронку на месте лазарета, закричала, упала на землю, подтянула колени к животу, как от невыносимой, выворачивающей нутро боли, зарыдала, вжимаясь лицом и руками в серую лесную землю.
А потом слезы кончились. Леля встала, строгая и собранная, с сухими горящими глазами. Она шла и смотрела, заставляя себя не отворачиваться от жутких картин, они этого не заслужили, ее товарищи из четвертого батальона. Леля не смогла им помочь, не сумела даже погибнуть вместе с ними, и последний бой красноармейцы комбата Николаева принимали без нее. Смотри, Самойлова, запоминай. В то время, как ты отдавалась своему фрицу, позабыв и стыд и совесть, "юнкерсы" заливали в баки горючее. А когда прижималась к нему, целовала руки и глядела в синие глаза, на головы твоих товарищей падали бомбы. А потом самолеты улетели, но явились самоходки и мотопехота, немцы шли добивать уцелевших...и сошлись с ними в смертном бою. Тебя не было здесь, Леля, когда старшина Иванюк схватился сразу с тремя фашистами, убил одного и ранил двоих, но упал им под ноги, пронзенный штыками. Ты не видела, как братья-рядовые Карповы залегли у пулемета, подпустили врагов поближе, встретили кинжальным огнем, а их закидали гранатами. Как Леха Филимонов, командир разведроты, контуженый взрывом, полуослепший, предельным усилием вырвал из кобуры трофейный "люгер" с одним-единственным патроном, дождался, когда над ним наклонится вражеский солдат - добить... И как Николаев поднял в атаку последних своих бойцов, и они пошли за ним, вдвенадцатером против сотен гитлеровцев, как двенадцать апостолов. Смотри, Лелька, смотри. Вот тетка Клава, фельдшерица, ей разворотило живот осколками. Вот Ирка Погудина, сестричка из полевого госпиталя, прижимает к себе брезентовую сумку с красным крестом, а в груди у нее торчит обломок немецкого штыка. Красноармейцу Сидоренко перерезали горло от уха до уха. Где ты была, снайпер, когда здесь убивали твоих братьев и сестер, советских людей?! У тебя, Лель, на прикладе места не хватит теперь ставить зарубки, вовек не расквитаться...
У Лели кололо в груди, она шла босая, замерзшая, с горячечным блеском в темных глазах и смотрела, смотрела... Немцы, видимо, убрались совсем не давно, на сухой земле отпечатались следы колес. В самых темных глубинах души родилась и окрепла холодная и ясная ненависть к немцам, захватчикам, оккупантам и убийцам. Права была Ривка, кругом права.
Донесшийся откуда-то сзади полувздох-полувсхлип заставил ее подпрыгнуть на месте. Девушка рывком повернулась, сжимая в руке нож...
- Кто здесь?
- Самойлова, ты? Живая, чертова кукла!
Леля чуть заново не разрыдалась от облегчения. Кучеренко Яша, младший лейтенант, радист. Веснушчатый рыжий паренек со Смоленщины, Киркин бессменный напарник.
- Яшка! Ох, Яшка…
Слезы все-таки пролились, когда он привел Лелю к Кирке. Подруга была жива и невредима, ни царапины не получила – когда полетели бомбы, Кирки не было в расположении, сменившись, она рванула на утес…ох, отнести цветов на могилу Фридман. Накопала саранок, положила скромный букетик под деревом, где схоронили Ривку, и тут началось.
11.
Слезы все-таки пролились, когда он привел Лелю к Кирке. Подруга была жива и невредима, ни царапины не получила – когда полетели бомбы, Кирки не было в расположении, сменившись, она рванула на утес…ох, отнести цветов на могилу Фридман. Накопала саранок, положила скромный букетик под деревом, где схоронили Ривку, и тут началось.
Леля едва узнала подругу: распухшее от слез бледное лицо, всклокоченные волосы.
- Она мужа потеряла, - извиняющимся тоном пояснил Кучеренко. Леля кивнула, подошла, обняла Кирку, осторожно погладила по голове. Заметила, что у Яшки не гнется рука, вопросительно вскинула брови.
- По жилам осколок чесанул, - с напускной бодростью сказал радист. – Да ерунда, у меня вторая рука в сохранности.