- Выходит, трое нас от батальона осталось?
- Выходит, что так.
- Яш, а что теперь, а? В смысле, товарищ младший лейтенант, что же нам делать?
Он махнул здоровой рукой.
- Будем выполнять приказ, Лель. В смысле, красноармеец Самойлова. Мы перед самым налетом получили радиограмму, должны были выдвигаться к Баксанскому ущелью. Пойдем, стало быть, к перевалу. Немчуры на той стороне уже нет, дойдем. Нескоро, конечно, но должны дойти.
Кирка уткнулась зареванным лицом Леле в плечо, сил плакать у нее уже не было.
- Я знаю, где заночуем, - сказала Леля. – Нам бы только через реку перебраться.
Скатка с винтовкой и одеждой оказалась на месте - да и кому бы она спонадобилась? Здесь больше не было людей, линия фронта передвинулась ближе к горам. Леля вела товарищей к тому егерскому домику. Остаться под крышей, перевести дух. Подальше от того места, где лежит погибший четвертый батальон старшего лейтенанта Николаева.
Леля довела товарищей до той самой избушки. Вошла первой, настороженно огляделась. Ривкина винтовка стоит в углу, ее собственная плащ-палатка на лавке, аккуратно свернута, на ней лежат три банки немецкой тушенки, пачка сигарет, жестянка чая, упаковка каких-то таблеток. Рядом Лелина сумка.
- Это что, трофеи? – Яшка кивком головы указал на лавку.
- Можно и так сказать, - неохотно обронила Леля.
Ее волновала Кирка, впавшая в подобие летаргии: подруга больше не плакала, но двигалась, будто на автомате, смотрела в одну точку и не отвечала на вопросы. Леля с радистом разожгли костер, накипятили чая, выпили, по очереди прикладываясь к котелку. Самойлова снова подумала про Хельмута: ишь, оставил он тушенку, подумаешь, сделал милость…
Десять долгих дней они выходили к своим. На третий день Кирка затряслась и заплакала, еще сутки рыдала в голос, выкрикивая свое горе, извечную женскую, со времен Ярославны, беду, когда гибнет любимый и оставляет тебя одну в этом мире. По ночам Леля заботливо укрывала подругу своей шинелью, сама укладывалась рядом. У Яшки была карта, по ней и шли. Голодать особенно не голодали, на третий день Леля подстрелила двух уток, а Яшка, деревенский парень, быстро их разделал.
Иногда желания сбываются самым непредсказуемым образом. Всех троих выживших после соответствующей проверки направили на высокогорную базу в тренировочный лагерь «Рот Фронт». Там оставалось несколько профессиональных альпинистов, которые пытались наладить горную подготовку советских солдат в условиях почти полного отсутствия соответствующей экипировки. Кучеренко сразу же запросили на высокогорную метеорологическую станцию, которая работала еще с 30-х годов, им позарез требовался радист, но у Яшки открылась горная болезнь, он свалился с температурой и резью в животе. Капитан Максимов, очень серьезный молодой комбат, в распоряжение которого поступили все трое, приказал Кирке выдвигаться немедленно. В сопровождение выделил Лелю и еще одного солдата. Здесь, в горном лагере, обучение в альпсекции выгодно выделяло девушек среди прочих бойцов, которые все эти перевалы и ущелья видели только на картинках. В глубине души Максимов надеялся сплавить обеих свалившихся ему на голову девчонок подальше от военных действий. В самом буквальном смысле - подальше. На четырехкилометровой высоте еще никто не воевал, хотя, поговаривали, у «Эдельвейсов» есть и пушки, и минометы, специально приспособленные для горного боя.
Пятого августа трое рядовых – Филимонова, Самойлова и Четвернин выдвинулись в гостиницу для альпинистов «Приют Одиннадцати», построенную, кстати говоря, совместно с немцами. Там их ожидали метеорологи, супруги Ковалевы. Сашка Четвернин, молоденький боец, страшно смущался, и оттого был неразговорчив и суров. Много и неумело курил, поминутно сплевывал, и изо всех сил старался казаться старше своих восемнадцати лет. Все трое были в одном звании, но командирам группы была назначена Леля. Капитан Максимов с уважением разглядывал ее снайперскую книжку, но при первой же возможности все равно постарался убрать из лагеря. Им, парням, воевать с «эдельвейсами», оборонять перевалы, а девушкам торчать на этой станции. Кирка при деле будет, а она, Леля? Саня, похоже, думал так же, мрачнел, беспрестанно поправлял новенький ремень. Он был одним из тех необстрелянных пацанов, что пришли в военкоматы, как только стали совершеннолетними. Мирная Сашкина жизнь с учебой в железнодорожном техникуме, волейбольной секцией и девочкой Ритой, у которой были самые голубые на свете глаза, казалась невообразимо далекой. Рита, впрочем, обещала писать.