- Да ты пойми, товарищ капитан! – Размахивал руками бакинец. – Нельзя нам вслепую соваться, согласен? А перед гостиницей как раз плато, открытая местность, наверняка уже пристрелянная…
- Про плато откуда знаешь? – недоверчиво наклонил голову Максимов. – Во сне приснилось?
- Зачем во сне, командир?! – Григорьянц аж покраснел от возмущения. – Леля сказала, снайпер. Она своими глазами видела.
- Хорошо, - сдался Максимов. – Я запрошу разрешения на разведывательную операцию. Если не позволят, не обессудь. Только, лейтенант, это тебе не увеселительная прогулка. Горного опыта, наверное, тоже не имеется?
- Не имеется. Да только в нашем батальоне все такие, другим неоткуда взяться. Но мы – советские люди, и это наши горы. И земля наша, а на Эльбрусе фашистские флаги – это как?! Это можно терпеть?! – снова закипятился Григорьянц.
- Остынь, - махнул рукой командир. – Без разрешения командования твоя разведка не инициатива, а чистая махновщина.
15.
Кирка с Сашкой вернулись через пару дней после Лели и полностью подтвердили ее рассказ. Максимов решил поверить: вот тебе радиограмма, вот рассказ, вот живые бойцы. Ну и славно.
Вечером Четвернин, страшно смущаясь, вызвал Лелю на разговор. Ему, комсомольцу и бойцу Красной Армии, страшно стыдно, что они бросили командира группы, то есть, Лелю. Кирка ладно, она девчонка, а ему самому непростительно. Чем он может загладить свою вину?
Сашка и вправду мучался. Никакие Киркины слова не помогали, а ее уверенность в том, что с Лелей будет все в порядке прямо-таки раздражала, они с радисткой даже поссорились. У рядового Четвернина отлегло от сердца, только когда он увидел Самойлову на базе.
- Саш, да не нужно ничего, - тепло улыбнулась Леля. – Правда.
Он недоверчиво поморгал обгоревшими на солнце ресницами.
- Честное комсомольское?
- Честное комсомольское.
- Ты не считаешь меня трусом?
- Нет. Да к тому же тебе досталось, - Леля кивнула на его распухшее лицо. – Не бери в голову, Сань. Ты хороший товарищ. На твоем месте сам Чапаев ничего бы не смог сделать.
То ли сравнение с легендарным комдивом пролило бальзам на душу, то ли первое в его жизни удачное горное путешествие обрадовало, но до вечера Четвернин пребывал в расположении духа полностью счастливом и бодром. Охотно рассказывал про «эдельвейсов», и как их всех немецкий командир сначала приказал расстрелять, а потом отпустил.
- Лелька фрицу твоему, не иначе, понравилась, - брякнул Сенька Дулин, литейщик с машзавода. – Тебе вон харю раскровянили, а она целехонька. – И добавил с гадким смешком. - Девка она справная, я бы тоже…
Чего Сенька «тоже», никому узнать не довелось: Четвернин уложил прямым ударом в челюсть, укороченным. Даром что ли, пять лет занимался боксом и волейболом, хотел в «Динамо» попасть? Впрочем, в их маленьком городке, затерянном в бескрайних сибирских просторах, заняться было особенно нечем. Вечером дошла почта, сбросили с самолета. Увидев аккуратный конверт, надписанный знакомым материнским почерком, Сашка, получивший от рассерженного капитана – не навоевался, герой? - три наряда вне очереди, чуть было не принялся расталкивать товарищей. Нетерпеливо вскрыл письмо, пробежал глазами ровные строчки…и тяжело сел на землю, обхватил руками голову.
…как сказать тебе, сынок, не знаю, да только шила в мешке, известно, не утаишь. Нет больше Риточки нашей, похоронка пришла. Говорят, немцы их эшелон разбомбили, погибли все. Тетя Люда вся почернела от горя…
Рита Никифорова, девочка с самыми голубыми на свете глазами, похоронена в братской могиле где-то в степи.
В тот вечер Сашка плакал. Натурально, рыдал, сидя на берегу бурного горного ручья. Вода с шумом билась о камни, заглушая всхлипывания, Сашка шмыгал носом, тер лицо широкими ладонями, укрывшись за большим камнем. Последний раз он плакал еще в детском саду. Когда слез не осталось, Сашка бездумно уставился в темнеющее небо, прислонившись к нагретому солнцем каменному боку, и не сразу услышал быстрые шаги.
Кира с Лелькой чуть ли не бегом приближались к ручью и разговаривали, да на повышенных тонах. Вели, похоже, какой-то давний спор.
-…совсем свихнулась с Хельмутом своим! – Выговаривала подруга Самойловой. – Стыд и позор тебе, Лелька! А еще комсоргом была.