- Это снотворное. Ты выпьешь и уснешь, надолго. Почти как тогда, на утесе. Это будет твое..как это сказать? Алиби. Вроде как упала, сорвалась. Тебе не надо идти в атаку.
- Хельмут!
- Постой, я не договорил. У тебя, Лель…у нас…может случиться ребенок. И тогда тебя точно отправят в тыл, верно? И ты останешься в живых.
Леля расширила глаза.
- Что ж, логично. Хваленая немецкая логика, так? Я останусь в живых, только если советский народ прогонит вас со своей земли.
- Это невозможно, - убежденно возразил Хельмут. – Германская армия самая сильная в мире. Мы принесем на эту землю порядок и процветание, когда большевизм будет сокрушен.
Леля нервно засмеялась. Не хватало тут разводить идеологические споры. Злость испарилась, вытесненная печалью и предчувствием близкой разлуки. Навечно. Она больше не увидит Хельмута. Что ей оставалось? Только лишь предстать перед ним сильной и гордой, чтобы запомнил ее такой. Не падать на колени, рвать на себе одежду и кричать дурным бабьим криком, нет, ни в коем случае.
Леля собрала все свое мужество и светло улыбнулась.
- Хорошо, пусть будет так как ты хочешь. Пусть все и всегда будет так, как ты хочешь, Хельмут Ратт.
Немец удивленно взглянул на нее, но ничего не сказал. Протянул стаканчик.
- Через сколько я усну?
- Минут через пять.
- Ты побудешь со мной?
- Конечно, моя девочка. Я буду с тобой.
Он уселся на землю, Леля свернулась клубочком в могучих объятиях «эдельвейса». Синие глаза, шрам на брови, губы, которые она целовала. И хотела бы целовать всю жизнь, да только нет им такой доли, не выпало. А ну, как и вправду будет ребенок? Лучше бы девочка..
Леля смотрела на Хельмута, не отрываясь, он гладил ее по голове. Но вот карие глаза затуманились, ресницы дрогнули, девушка задышала ровнее. Хельмут осторожно уложил ее на землю, подумав, разорвал штанину, не без некоторого содрогания стесал колено камнем. Тем же камнем ударил Лелю по голове, несильно, только чтобы кожу рассечь. Разрезал навеску, тщательно затер оба конца. Поцеловал приоткрытые побледневшие губы и ушел. Ему следовало торопиться.
К вечеру Лели хватились. Григорьянц дождался всех остальных разведчиков, приказал обшарить окрестности…
С ночи на плато опустился туман. Отряд лейтенанта Григорьянца скрытно выдвинулся к «Приюту Одиннадцати». Когда рота подошла на сотню метров к гостинице, туман неожиданно рассеялся…а потом прогремел первый взрыв. Немцы успели заминировать подходы. Весь отряд остался там, на плато. Тяжело раненый Григорьянц застрелился, предпочтя смерть плену. Потерпел неудачу и второй отряд под командованием Максимова, бросившийся на выручку разведчикам, «эдельвейсы» рассеяли его пулеметным и минометным огнем. Сам комбат был тоже ранен, его с трудом донесли до базы…
Перевалы остались в руках гитлеровцев. Для уничтожения вражеских частей на Эльбрусе условий пока не было.
Ничего этого Леля не знала. Едва очнувшись, Самойлова была откомандирована на помощь медикам: катастрофически не хватало рук, столько раненых прибыло... Леля склонилась над Сашкой: молодой боец был ранен в живот. С посеревшего от боли лица ей улыбнулись знакомые зеленоватые глаза. Широкая повязка туго охватывала Четвернина поперек туловища.
- Леля, ты как?
- Я...- она смахнула слезы. - Хорошо, Сань.
- Наших уйму побили, - прошептал Четвернин. - Как врезали из пулеметов, будто косой прошлись. А еще, знаешь, заминировать успели, черти... лейтенанта жалко. Мировой мужик был.
Леля жалостливо охнула, потрогала бойцу лоб.
- Лель, слушай-ка...я помру если, так ты мамке отпиши, я тебе адрес дам. Только напиши получше как-нибудь, чтобы она гордилась.
- Да погоди ты помирать, - Самойлова постаралась, чтобы ее голос не дрожал. - Выдумал тоже...
И Лелю и Киру отправили вместе с ранеными, вроде сопровождения.
В госпитале выяснилось, что Леля беременна, срок не меньше месяца.
- Что делать будешь, товарищ боец? - Строгая докторша подняла глаза на Лелю.
- Рожать буду, - твердо сказала Леля.
- Дело хорошее. Стало быть, отвоевалась ты, Самойлова.