- Я, кстати, рапорт подала, чтобы нас тоже туда направили. Ты же не против?
- Я готова служить в любой точке Советского Союза, куда пошлют, - серьезно ответила Леля.
- Написала, что мы обе альпинистки-разрядницы, ну, для верности, - беспечно махнула рукой подруга. – Наш преподаватель сказал, что на Кавказ направляют с горной подготовкой.
Леля чуть дара речи не лишилась.
- Какие разрядницы, Кирка?! Ты в своем уме? Забыла, как я с навески сверзилась?
- Я хочу служить вместе с Лешкой, - подруга упрямо нахмурила брови. – Я имею на это право, как супруга командира взвода. А ты вроде горы всегда любила… Нет бы, спасибо сказать! Все же ты зануда, Самойлова…
Леля вздохнула, постаравшись вложить во вздох максимум осуждения. Она привыкла все делать по правилам – их, поди, не дураки придумывали. Если каждый будет творить, что вздумается, начнется полная анархия. В боевой обстановке это тем более недопустимо. Но сердиться на Кирку было невозможно, такая она была вся решительная и уверенная.
- Нам сказали, - сменила Леля тему, - что трем первым курсантам можно будет выбрать, куда поехать служить. Снайперы на всех фронтах нужны.
- Связистки-радистки нужны не меньше, - не задержалась с ответом Кирка. – Я, кстати, вторая в группе, каково?
- Здорово! - Искренне обрадовалась Леля.
- Первая - Агнешка, - бурчит подруга. – Новицкая, она полька. Красивая еще такая, за ней все парни бегают. А у вас парней много?
- Хватает, - сдержанно ответила Леля. – Не до парней сейчас.
Борис, кстати, уходя на фронт, попросил разрешения писать ей. Не как пишут жене или, там, невесте, а просто по-товарищески. Скрепя сердце, Леля разрешила. Ей не очень нравилась эта затея, но в карих Борькиных глазах стояла такая щемящая грусть… С тех пор два раза в месяц Леля получала от красноармейца Малютина аккуратные солдатские «треугольнички». Девчонки в группе думали, что у нее на фронте жених, завистливо вздыхали.
Леля хорошо стреляла, даже, можно сказать, отлично. Была спокойной и внимательной, могла хоть сутки пролежать на позиции, маскировалась тоже прилично. К моральному своему облику тоже претензий не имела. Раз вечером у москвички Марины Никоновой случилась истерика: она размазывала по щекам слезы, кричала, что не сможет убить человека и надо ее, мол, немедленно выгнать с курсов. Леля взяла ее за плечи, развернула к себе.
- Ну, что ты, Мариш, успокойся…
- Нет на той стороне людей, - громко и четко сказала Рива. – Только зверье фашистское. Так что подбери сопли! Комсомолка, называется!
- Ну, не все же такие, как Фридман, - долетело из угла. – Тоже, выискалась, новая Ибаррури…
- Кто сказал?! – Ривка села на постели.
Несколько девчонок негромко засмеялись.
Рассказала Кирке об этом случае, та задумалась.
- Я бы тоже, наверное, не смогла никого убить. Но ты, конечно, все правильно сказала.
О Хельмуте Леля старалась не вспоминать. Точнее, запретила себе вспоминать. Выбросила газетную вырезку, портрет сожгла в жестяном баке, где бабушка жжет опавшую листву. Он немец, а значит – враг. Врага любить нельзя, врага надо ненавидеть, если ты, конечно, нормальный советский человек и комсомолка, а не предатель. Было непросто, болело и саднило, но Леля упорно загоняла воспоминания вглубь себя. И старалась, как никогда в жизни, выкладывалась на занятиях без остатка. Первая приходила на стрельбище, последняя его покидала. Ей доверили подтягивать отстающих, ту самую Маринку и еще одну девочку из Воронежа. В пятерку лучших курсант Самойлова входила уж точно, безо всяких натяжек. Конечно, ей хотелось бы служить на Кавказе вместе с Киркой и ее Алексеем. Делить с друзьями тяготы фронтовой жизни, вместе защищать родную страну от гитлеровских полчищ.
Раз ночью Леля сама проснулась с криком, перепугав девчонок. Села на постели с бешено колотящимся сердцем, прижала руки к груди. Приснилось страшное. Будто затаилась она в своей «лежке», ловит в прицел вражеский окоп. Первый же высунувшийся фашист получает пулю – точнехонько под обод каски. Леля зачем-то подходит к нему и узнает Хельмута. Белокурые волосы, не успевшие потускнеть синие глаза. Аккуратная дырочка точно посередине лба.