Леля молча отвернулась. Поговори с такой вот.
Встреча с супругами Филимоновыми, военнослужащими четвертого отдельного батальона первого полка двести сорок второй горно-стрелковой дивизии, была теплой и дружеской. Новоиспеченные снайперы попали в первую роту под командованием старшего лейтенанта Николаева. Их война началась под Нальчиком.
Своего «первого», пойманного в перекрестье прицела холодным мартовским вечером, Леля хорошо запомнила. Они с Ривкой почти сутки вели наблюдение, лежа в кустах метрах в трех друг от друга. Обеих потряхивало от волнения – Николаев впервые отпустил девчонок на «свободную охоту». До этого они вместе со старшиной Якимовым исползали прифронтовую полосу вдоль и поперек, разведывая местность, присматривая места для засад.
Но вот пройдена нейтральная территория, позади осталась линия фронта. Первый выход, многочасовое напряжение, и вот – удача. Леля задержала дыхание и плавно спустила курок. Успела увидеть, как немец всплеснул руками, завалился на спину. Это был не Хельмут, даже и близко не похож: лет сорок на вид, черные усики а-ля фюрер, вытянутое худое лицо. Сердце стукнуло в ребра, к горлу подкатила тошнота.
- Отходим! – яростно прошептала Ривка. – Чего замерла?! Меняем позицию!
Через несколько минут по ним ударили из миномета, но девушки уже лежали на дне старой воронки, тесно прижавшись друг к другу.
- А ты молодец, - неохотно сказала Фридман. – Наповал с первого раза. И выстрелила быстрее, чем я.
Леля не ответила: ее рвало, выворачивало наизнанку.
Это была первая «охота» снайпера Самойловой. Они еще не раз выходили парой (иногда случалось и поодиночке). Через два месяца на боевом счету Лели значилось двенадцать гитлеровцев. У Ривки было десять, но среди них два офицера. Не то чтобы они соревновались, нет-нет. Но превосходить Фридман с ее чудо-винтовкой было приятно. И да, работалось им вдвоем хорошо, права была ленинградка. Оказалось, можно доверять свою жизнь человеку, которого недолюбливаешь. Оказалось – убивать легко. После того первого случая Леля даже не думала об этом. Нет по ту сторону людей, только фашисты, снова Ривка права, выходит…
С Киркой виделись нечасто: у той работы было по уши. Алексей командовал разведчиками, сам тоже ходил за линию фронта. Жили супруги Филимоновы вместе. Кирка раз обмолвилась, что у них «практически ничего нет». Стоит ей забеременеть – и связистку тут же отправят в тыл. Для того она на Кавказ пробивалась? В горы, кстати, бойцов четвертого отдельного никто не гнал, чего-то ждали.
Бои были, страшные бои. Леля и Ревекка по собственной инициативе помогали в лазарете, всякого навидались. Раз прямо на руках у них умер молоденький сержант-пулеметчик (тащили его вдвоем на перевязку), Леля рыдала взахлеб. А Ривка только губы скривила и пообещала, что за бойца они обязательно отомстят фашистским гадам. Как будто сержанту теперь не все равно. И еще Леле захотелось потыкать напарницу пальцем, вдруг там, под смуглой матовой кожей – железо?
А потом разведчики старшего лейтенанта Филимонова приволокли «языка». Допрашивать его взялся комроты Николаев. Кирка видела, как связанного немца тащили в блиндаж, помчалась разыскивать подругу. Филимонова очень стеснялась того обстоятельства, что за два месяца на фронте ни разу не видела живого фашиста. Леле такое любопытство казалось неуместным. Да и кто бы их пустил на допрос? Кирку в отряде любили, Лелю и Ривку – уважали, но несколько настороженно. Николаев почему-то на дух не переносил обеих. Как-то раз высказался в том духе, что, мол, без баб на фронте вполне можно обойтись. Ну, медики, ну связь – это еще куда ни шло, а кто им винтовки-то в руки дал? Да и без снайперов, в общем, тоже можно было бы обойтись. Невелика хитрость: лежать в засаде и ловить на мушку врага, это тебе не в рукопашной с фрицами драться! Взять этого, «языка», будь он неладен – молчит, как рыба об лед. Высоченный, косая сажень в плечах. Взяли его у реки, набирал воду. До карабина дотянуться не смог, но без раздумий схватился с тремя разведчиками, дрался, как бешеный, пока к нашим подмога не подоспела. Итог – три бойца надолго выведены из строя. Филимонов чуть горло ему не перерезал на месте, но приказ есть приказ. Жестоко избитый, фриц тем не менее, держался. Даже имени не сказал.
Вот что еще странно: форма на нем была обычная фельдграу, а на левой руке – татуировка с группой крови, какие эсэсовцам бьют. Тоже разведчик? Диверсант? Молчит, сволочь, да еще ухмыляется. С обеда Николаев с ним валандается, а все без толку. Может, правда, того…особые меры применить?