Леля с Киркой в сумерках возникли у командирского блиндажа, как две тени. Часовой вздрогнул, потом преградил им путь.
- Вам чего?
- Посмотреть, - пискнула Кирка.
- Чего там смотреть, - солидно пробасил солдат. – Фриц и фриц, белобрысый, здоровый. Ща товарищ комроты с ним до отказу разберется.
- Дай посмотреть, а? – Леля поддержала подругу.
- В прицел на них не нагляделась? – часовой похлопал себя по карманам, ища табак. В блиндаже было тихо. Из-под неплотно закрытой двери выбивалась полоска света.
- Ладно, девчат. – Тихо сказал боец. – Одним глазом. И чтобы как мыши!
Кирка первая ринулась к двери, приложилась к щелке, сдавленно ахнула. Леля тоже глянула. И резко рванула дверь на себя – Кирка откатилась в одну сторону, часовой в другую.
Николаев изумленно глядел на нее, багровея от злости. Что эти девицы о себе возомнили?!
- На гауптвахту захотела, Самойлова? – рявкнул он.
Пленный поднял светловолосую голову, разбитые губы дрогнули в улыбке.
- Здравствуй, Лили Марлен.
Это были его первые слова в плену.
У Лели потемнело в глазах, она качнулась.
Николаев воззрился на нее.
- Вы знакомы? О-о-очень интересно. И как же так вышло, рядовой Самойлова?
Девушка смотрела на Хельмута. В синих глазах не было ни ярости, ни боли, ни страха. Леле даже показалось, что избитому пленнику…весело. Что его забавляет бессилие Николаева, ломаный немецкий, угрозы.
- Имя его как? В каком звании в СС?
- Хельмут Ратт, - Леля неохотно разлепила губы. Немец взглянул на нее с веселым удивлением. – Про звание я ничего не знаю. А это…разве эсэсовская форма?
Хельмут сидел на грубо сколоченном табурете, руки так туго стянуты веревками, что вздулись вены. Белая майка в грязи и крови, рубашка в красных пятнах валяется на полу, китель накинут на плечи.
- До войны виделись? – сообразил командир.
- Да, - вздохнула Самойлова. – В горном лагере в Приэльбрусье. Он…Хельмут…совершал восхождение вместе с нашим руководителем. Я в газете читала, в секции висела на стенде. Там и карточка была.
- По-немецки говоришь?
- Говорю.
- Спроси его, какого рожна он забыл на нашей стороне? Диверсант?
- Что с ним будет? – спросила Леля.
- В расход, - бросил Николаев. – Ты и расстреляешь.
И добавил со злостью, увидев, как у Лели задрожали губы:
- Что, пожалела знакомого?! А ты посмотри! Посмотри поближе, какая она, смерть! Нет здесь места жалости. Или мы их, или они – нас. Что выбираешь, товарищ Самойлова?
Хельмут с интересом слушал страстный монолог старшего лейтенанта, но смотрел на Лелю. И от его синего взгляда ей становилось жарко, а ладони почему-то леденели.
- Я не буду ничего говорить, - вдруг нарушил молчание Хельмут. – Вы зря тратите время.
- Чего он сказал?
- Сказал, что не будет говорить.
- Тогда слушай приказ, Самойлова. Отведешь его к обрыву над рекой, знаешь, где это?
Леля кивнула.
- И расстреляешь. Хочешь, возьми напарницу, не возражаю. Если кишка тонка.
Леля мотнула головой. Ревекка Фридман, пожалуй, последний человек, которого она возьмет с собой.
Так и пошли к реке. Связанный Хельмут, Леля с заряженной винтовкой, рядовой Дегтярев, пожилой седоусый механик, в качестве сопровождающего.
Лесной опушкой вышли к реке. Обросший мхом утес торчал диким камнем, сумерки сгущались. С обрыва был виден край закатного солнца, валившегося в реку. На том берегу чернел лес, дальше высились предгорья. Над головой у Лели бесшумно пронеслась летучая мышь.
- Хочешь, я? – Дегтярев тронул ремень своего автомата. – А Николаеву скажем…
- Нет, не нужно. Приказ. Спасибо, дядь Дим. Ты лучше уйди, не мешай, ладно?
- Буду неподалеку. Зови, если что, дочка.
- Ты, как выстрел услышишь, возвращайся. Я одна побуду.
- Лады. – Дегтярев зашагал к лесу.
Хельмут стоял на самом краю обрыва, распрямив плечи. Леля и забыла, какой он высокий и сильный. Железные мышцы под гладкой кожей, широкая грудь, крепкие руки…у Лели пересохло в горле. И глаза, полонившие некогда Лелькину бессмертную душу.