-Так плаваю я днем! – словно бы объясняя очевидное, ответила Лили.
Я поморщилась и зашипела: пилочка неожиданно соскользнула и острым краем как-то неудачно пропорола кожу. Выступили темные капли крови.
Не очень и больно, но обидно.
***
Кровь. Да.
Помню, к моей сестре пытался приставать один мерзавец. И нет, то, что он мерзавец – это не мое мнение, а общее. Он был наглым, не знал отказа ни в чем и никогда, а что хуже всего – красив.
Лили, не умеющая противостоять ничему, сдалась ему сразу. Сколько ей тогда было? Пятнадцать? Шестнадцать? Не знаю точно, знаю только, что я ее предупредила, просила не связываться с ним, а она смотрела на меня своими темно-зелеными глазами, смотрела наивно и отвечала с возмущением:
-Он исправится! Он сказал, что я – его вдохновение, его муза, его любовь, что он изменится ради меня.
У меня очень чесались руки отвесить и Лили пощечину. Я предупредила ее раз, заговорила во второй, Лиззи, учуяв беду, угадала ее источник без труда и тоже предприняла свою попытку поговорить и достучаться до Лили, но если Лили не послушала меня – свою сестру, ту, что защищала ее всегда – то к словам Лиззи она и вовсе отнеслась наплевательски.
-Непроходимая дура! – в сердцах отозвалась Лиззи после и, взглянув на меня, усовестилась, - прости, пожалуйста, прости. Я не хотела тебя обидеть, но твоя сестра - это такое дикое воплощение наивности…
-Мне нечего прощать, - возразила я. – Сама думаю о том же, но что делать? Она – как блаженное дитя, спит с открытыми глазами и не знает, что вокруг жизнь, ничего не знает.
-Ну, - Лиззи поставила передо мной чашку кофе, - у меня к тебе два варианта: поговорить с родителями и рассказать им про ее увлечение…
-А второй? – первый вариант мне решительно не нравился. Родители всегда говорили, что Лили – необыкновенная, что она слабая, что за ней надо смотреть. Пожаловаться на какую-то ситуацию значит отвесить пинок самой себе: я уже ясно представляла разочарованный вздох отца и мамин вопрос о том, где была я, когда Лили не смогла противостоять в очередной раз.
-Второй вариант – оставить всё как есть, - Лиззи хмыкнула.
-Что? – мне показалось, что я ослышалась. – То есть как это? Она же может…
-Может, не может, - Лиззи закатила глаза, - послушай, сколько ты будешь бегать за нею, оберегая от каждого провала и ямки? Пусть упадет в лужу, пусть пострадает, в конце концов, ты ей не нянька! Должна же у нее быть своя голова на плечах! Пусть учится думать, пусть учится…то есть, я понимаю…
-Ничего ты не понимаешь! – тут вспылила уже я.- Она – моя сестра. Она слабая. Она нуждается в защите. И…знаешь, мне пора. Спасибо за кофе.
Лили прибежала ко мне в слезах через два дня от этого разговора. Кажется, тогда, увидев ее обиженной, слабой и униженной, я не выдержала и сломала ее неудавшемуся и развязному кавалеру нос.
Нет, вру. Нос я сломала Роду – музыканту без особенных талантов к музыке, но с потрясающим самомнением, на следующий год. Или то был Гаспар?..
Сложно припомнить. Я отбивала сестру столько раз и от стольких, что уже путаю, кому я что сломала, кого подстерегли мои друзья, а кто отделался устным серьезным предупреждением. Впрочем, кажется, стая мерзавцев вокруг Лили не редела, несмотря на все мои усилия.
***
-Тебе больно? – Лили бросилась ко мне, услышав мое шипение, но при этом запнулась о пуфик и сама чуть-чуть не упала на пол, чудом удержавшись на ногах.
Глядя на то, как она умудрилась все-таки получить синяк, мгновенно проступивший на ее почти прозрачной коже темным некрасивым пятном, я почему-то вспомнила слова Лиззи:
-Она просто – вечная жертва!
-Нет, Лили, мне не больно, - запоздало ответила я, прогоняя противные скользкие мысли о том, что из-за Лили я не могу даже вдоволь понаблюдать за своими мелкими ранами, ведь сестра, обладающая потрясающим милосердием и любовью к ближнему, непременно перетянет в порыве своего сострадания и это одеяло на себя. Кто вспомнит о порезе пилочкой старшей дочери, когда младшая тонко-тонко всхлипывает, разглядывая синяк, образовавшийся на пустом месте, пришедший из ничего?
Мама вот никогда не переживала за меня. Зато на первый вскрик Лили, увидевшей паука, гусеницу, синяк, порез – неслась, как сумасшедшая, умудряясь ввалить и мне: почему я недоглядела?
Отец был лояльнее ко мне, но всегда, жалея меня, напоминал, что Лили может пострадать сильнее…
***
Лили бледнее прежнего. Лили ничего не ест. Мать тревожится. Мать ласково заглядывает ей в глаза и готовит говядину в прованских травах, печет гранатовый пирог, надеясь, что это пробудит в ней аппетит.