Ролана никогда особо не интересовали вопросы социальных льгот. Все его силы уходили на то, чтобы остановить начавшийся распад и найти компромисс между множеством фракций, пришедших в новый Парламент как из среды повстанцев, так и из прежних Великих Домов. Оказалось, что Манифест Свободы, служивший конституцией, не столько является сакральным центром, отталкиваясь от которого можно вводить новые законы, сколько камнем преткновения, потому как включает в себя малосовместимые между собой статьи. Так перечень гражданских свобод соседствовал в нем с правом на владение любой собственностью, движимой и недвижимой, под которую внезапно подпало и право на владение людьми.
Три года прошло с тех пор, как был взорван старый Сенат. Два года — с тех пор, как в его стенах расположился новый Парламент. Однако единая политическая стратегия не была выработана до сих пор.
Ролан не любил Сенат. Он сейчас как никогда понимал Брогана, который сдал Эклунд власть, потому что и сам всё чаще задумывался о том, чтобы уйти — но знал, что на своём месте не сможет оставить никого.
Корабль его медленно приближался к столице, когда моргнул сигнал вызова, и на экране появилось лицо Колина.
— Хочу тебя обрадовать, — сходу перешёл к делу тот, — тебя очень ждут сегодня на вечере у Абрамсонов.
— Абрамсонов? — Ролан нахмурился, потому что в преддверии очередного заседания Парламента рассчитывал хорошенько выспаться, а не таскаться по гостям. Тем более у него не укладывалось в сознании, почему он должен идти на приём к людям, фамилию которых слышит в первый раз.
— Да, и не надо корчить мне рожи. Я тебя о них предупреждал. Они хотят перехватить у Мелбергов покупку Космо-лайнс. Есть мнение, что они, во-первых, не будут так задирать цены, во-вторых, что Мелбергам в любом случае нужен конкурент, иначе мы все попадём в зависимость от них.
— Ну да… — Ролан потёр лоб, начиная припоминать. — И что, я буду там один с нашей стороны?
— Ну, с охраной, само собой.
Ролан передёрнул плечом, потому что говорил о другом. Вести переговоры ему удавалось не очень хорошо — он оказывался слишком резок там, где требовался окольный подход. Не умел вовремя уступить и зачастую всё срывал.
— Ладно, я туда пойду. Но если что… Будешь виноват сам.
Томас Абрамсон, двадцатишестилетний предприниматель, основную часть своего бизнеса сколотивший уже после того, как Гесория сменила власть, немало нервничал в ожидании высокопоставленных визитеров. Он начал приготовления за две недели, но на протяжении всего последующего времени не мог остановиться ни на одном решении, начиная от цвета штор и заканчивая содержимым стола. Сведения, которые он сумел заполучить относительно вкусов дорогого гостя — первого камрада Ролана фон Крауза — были столь противоречивы, что их с трудом удавалось сочетать.
Он происходил из дворянской семьи, но большую часть молодости провёл в сопротивлении, среди простых людей. Бывал жёсток и вспыльчив и скорее предпочитал старинные мужские развлечения, чем любимые аристократами театральные представления и концерты арфисток и скрипачей. В какой-то момент Абрамсону сказали, что Крауз увлекается полётами и стрельбой, но организация для него воздушного шоу сорвалась, а стрельбу в центре города было устраивать слишком дорого — огнестрельное оружие после переворота было разрешено носить каждому, но само разрешение стоило несколько тысяч новых лир, и Абрамсон его не имел.
Он был честным бизнесменом, и силовым методам предпочитал гибкость и тонкость ума, которые и привели его к решению обратиться за помощью к тому, кто мог знать Крауза лучше всех. Его брат, Ирвин фон Крауз, пользовался услугами фирмы уже два года — только линии Абрамсонов предлагали места для инвалидов, и хотя встретиться с ним тоже было нелегко, Абрамсону это всё-таки удалось.
Ирвин долго водил его окольными путями, умело плёл разговор, подчёркивая свою значимость, заинтересованность в деньгах и готовность помочь. Наконец, в обмен на возможность до конца года использовать личный транспорт, предоставляемый Абрамсонами бесплатно, он согласился поделиться некоторыми рекомендациями.