Лилит вошла, отчего-то чувствуя себя маленьким зверьком, попавшим в ловушку, и подошла к стеллажу с листами и прочим, слишком остро ощущая на себе внимательный взгляд преподавателя. Хотелось развернуться и раздражённо спросить, зачем он за ней наблюдает и почему бы ему не заняться делами, которыми он занимался до её прихода, но нельзя. «Успокойся, он не несёт угрозы,» - напомнила она себе. - «Помни о вежливости. Делай вид, что всё в порядке. И всё же... Два странных человека, появившихся в жизни в течении двух дней, это определённо слишком для меня».
- Виктор Петрович говорил тему этого занятия? - снова нарушил тишину довольно приятный слуху голос мужчины.
- Да, конечно, - кивнула Лилит, садясь за мольберт и радуясь, что теперь он скроет от взгляда мужчины оплошность в мимике или жестах, если она её допустит, выдав свою необоснованную нервозность. - Мы должны были рисовать город по памяти.
К счастью, больше новый преподаватель до начала занятия её не трогал. Однако надевая наушники она впервые в жизни надеялась, что кто-то и ребят тоже придёт пораньше. Обычно ей нравилось работать в прохладе и тишине класса, где сидит только как правило молчаливый учитель и она, но общество этого, ничего дурного ей не сделавшего человека, слишком напрягало тем, как всё-таки странно и неправильно ощущался. И абстрагироваться от его присутствия оказалось сложнее и дольше, чем она ожидала.
Когда начали собираться одноклассники, что как правило расстраивало, Лилит даже ощутила что-то сродни облегчению. Теперь у нового учителя вряд ли будет время наблюдать за ней. А он наблюдал, пусть и не постоянно - она периодически чувствовала на себе его взгляд даже через мольберт, который обычно служил щитом от всего. Но это было не главным - уже привычные за много лет люди немного перебили собой фон мужчины, делая его всё ещё ощутимым, но уже не таким ярким. «Ярким,» - вдруг зацепились мысли за это слово. - «Вот, почему он меня так напрягает. Его фон приятен, даже слишком, но он слишком яркий. Что ж... С ним тоже разобрались, хоть на это осознание и ушло больше времени, чем на Дмитрия. Жаль только, что понимать и быть способной что-то с этим сделать - это разные вещи».
Все шумели, переговаривались, косились на нового учителя, шёпотом его обсуждали, шелестели бумагами и молниями сумок, шумели устанавливаемыми мольбертами и создавали привычный общий фон, переплетаясь энергиями своих аур друг с другом, и Лилит ощущала, как дышать становится чуть проще. А ведь до этого дня она и подумать не могла, что будет рада скоплению людей, пусть и привычных.
- Здравствуйте, - начал мужчина, когда прозвенел звонок и шум стих, оставив лишь фон. - Меня зовут Павел Игоревич, и я, как вы уже наверняка поняли, буду вести у вас занятия рисунка. К сожалению, мой предшественник, Виктор Петрович, по состоянию здоровья был вынужден выйти на пенсию вот в такое неудобное время, прямо посреди четверти. Однако меня предупредили, что дома вы должны были доделать работу на произвольную тему. Прошу сдать картины.
Кивнул на стол перед собой. Народ снова зашумел, доставая свои картины из сумок, поднимаясь со звуками отодвигаемых стульев, скользящих по ламинату и кладя свои работы на край стола. Лилит вздохнула, чувствуя себя как на расстреле, когда подходила к столу. Художественная школа была единственным местом, где она позволяла себе хоть и только в картинах, но проявлять «чудаковатость мышления», как это называли местные преподаватели с лёгкой руки Лизоньки - учительницы истории искусств. Она делала это просто для того, чтобы окончательно не забыть себя настоящую. Наверное, забыть свою неправильную натуру, окончательно убить её в себе и перестать мечтать о том, что когда-то сможет быть собой, было бы правильно, но почему-то очень страшно. Картины были её спасением. И все уже давно привыкли к тому, что её рисунки, стоит дать ей волю, становятся отражением «странности» её мыслей. Но вот новый преподаватель...
Как Павел Игоревич отнесётся к картине с названием «Смерть», где нет ни тела, ни старухи с косой, было неизвестно. Оценит ли он идею назвать так картину, где в углу серой комнаты в окружении разбросанных театральных масок сидит на полу девушка, одной рукой обнявшая подтянутые к груди колени, а другой закоченевшими пальцами сдирает с правой стороны лица осколки белой маски. Почти освобождённая сторона лица покрыта трупной синевой, глаз слеп и из него текут прозрачные слёзы, безжизненные губы бледны и покрыты трещинами, а на второй половине глаз всё так же ярок, кожа белоснежная, с милым румянцем на скуле, и алые губы вежливо улыбаются. Не будет ли такая идея для него странна, непонятна и отвратительна?