Зайдя в свою комнату, на несколько секунд зависла, пытаясь сообразить, какие именно вещи относятся к этому самому «необходимому минимуму». По итогу взяла наушники, уже заряженный телефон, зарядку, пижаму, зубную щётку с пастой и комплект одежды, чтобы завтра переодеться из пижамы во что-то не провонявшее кровью, гарью и прочей гадостью.
В квартире у художника оказалось так тихо, прохладно и свежо, что после дня, проведённого в душной вонючей шумной квартире это казалось каким-то невероятным даром небес. Даже слишком яркая аура художника после той какофонии эмоциональных фонов, что ей приходилось терпеть последние несколько часов, почти не напрягала. И это послужило долгожданным для её психики спусковым крючком. Теперь едва удавалось сохранять невозмутимый вид. Слёзы подступали к глазам, в горле намертво встал колючий ком невысказанных слов.
- Может, всё же успокаивающего чаю? - уже второй раз осторожно предложил художник, проводя её на порог комнаты, которая теперь должна была стать её на ближайшие два года в соответствии с законом о совершеннолетии магических существ. - Я помню, ты отказалась от него, но он может помочь уснуть.
- Мою мать убил психованный маг неизвестного, но явно высокого уровня силы, который теперь, очевидно, будет на меня охотиться, пытаясь свести с ума, чтобы психами стали мы оба, - не сдержавшись, всё же высказалась Лилит, стараясь, чтобы хотя бы голос звучал ровно, однако тот всё равно то и дело подрагивал. Эмоции постепенно брали верх над привычным самообладанием. В прочем, это не было удивительно. Лилит ждала истерики гораздо раньше, вдобавок и без того долго её оттягивала. - Едва ли мне поможет какой-то чай, - тут же вспомнив, что срывается на ничем не заслужившем этого существе, взяла себя в руки и, сжав кулаки, выдохнула. - Простите, у меня сейчас плохо с самоконтролем. Мне не следовало срываться на вас. Но чая действительно не надо. Я в лучшем случае усну после него слишком быстро, не успев до конца пережить эмоциональный срыв, и он может случиться завтра в какой-нибудь очень неподходящий момент. Так что лучше не стоит. Сейчас поистерю тихо в подушку и сама вырублюсь. Я достаточно устала для того, чтобы меня не настигла бессонница.
- Что ж, хорошо, - вздохнул художник. - Если понадобится какая-нибудь помощь - не стесняйся, зови.
Лилит кивнула, и он вышел, наконец-то оставляя её в одиночестве. Она даже не стала осматривать помещение - на это у неё ещё будет достаточно времени. Просто нашла взглядом кровать, через силу заставила себя переодеться в пижаму, надела наушники и, наугад включив первую попавшуюся песню, беззвучно разрыдалась, уткнувшись в подушку.
Павла тревожило состояние Лилит. Если бы она плакала, истерила, если бы её хотя бы трясло, то было бы хоть сколько-нибудь понятно, что делать. Однако она за весь день, что был потрачен на разбирательство с убийством её приёмной матери, не проявила ни одной маломальски яркой эмоции. Даже напряжённой стала выглядеть лишь под конец. Как будто бы ей было... всё равно.
Наверное, для неё это было нормально. За последнее время он успел более тщательно изучить выписки и вердикты психиатров на её счёт, и пришёл к выводу, что, вопреки тому, как это бывало с такими как она подменышами обычно, аутизм у девушки настоящий, пусть и не делающий её полностью непригодной к самостоятельной жизни в социуме. Так что нет ничего удивительного в том, что на произошедшую трагедию она реагирует не так, как положено. Но это мешало ему, Павлу, потому что он совершенно не понимал, как ей помочь в такой ситуации. Ведь ясно же, что ей всё равно тяжело, пусть и в другом плане, нежели должно быть. Больше того, Ли сама призналась, что вот-вот скатится в истерику.
От чая - единственного толкового, что ему пришло в голову - она отказалась. Так что всё, что ему оставалось, это послушаться Лилит и оставить её одну. Вот только всё равно было ощущение, что поступает он неправильно. Что сделал для неё не всё, что мог бы. Но что мог ещё представлял с трудом.
По прошествии около полутора часов, измученный беспокойством, не дававшем даже спокойно сидеть на месте, всё же зашёл в её комнату, чтобы проверить, всё ли в порядке. И увидел довольно трогательную картину, от которой болезненно сжалось сердце. Свернувшись калачиком в маленький беззащитный комок, девушка так и уснула в наушниках, хмуря густые рыжие брови, горевшие на бледной коже худого заплаканного лица таким ярким пламенем, что они выделялись даже в блёклом лунном свете из окна. Хрупкое тело то и дело мелко вздрагивало, лицо хмурилось всё сильнее. Ей явно снилось что-то тревожное. Не удивительно, после такого-то.