- Пожалуй… я могу понять ход твоих мыслей, - задумчиво кивнул художник, зачем-то ставя новую порцию кофе на плиту – но ведь он сам кофе не пьёт, это она уже успела запомнить. – Могу я задать ещё один вопрос?
- Какой? – подавила тяжёлый вздох Лилит.
- Зачем ты вообще скрываешь свой синдром? – поинтересовался художник, садясь на стул, стоявший у другой стороны стола. – Я успел кое-что прочитать о синдроме Аспергера, и, насколько смог понять, если его не скрывать, то он не слишком мешает обычной жизни – разве что усложняет понимание многих вещей.
«Он правда не понимает?» - удивилась про себя гарпия. – «Похоже, что да». Улыбнувшись такой удивительной наивности, она покачала головой:
- Павел Игоревич, что вы знаете о травле?
Художник явно удивился такому вопросу, но всё же ответил:
- Слышал, что подобное встречается в школах, но лично не наблюдал. К чему ты это?
- К тому, что я знаю о ней много, даже слишком, - губы сами собой исказились в кривой невесёлой усмешке. Лилит удивляло, что это вообще нужно объяснять – ведь на её взгляд подобное было очевидно. – Во втором классе мне из-за неё пришлось перевестись в другую школу, и всё из-за того, что я была столь же наивна в этом вопросе, сколь и вы. Я правда думала, что меня могут принять. Но мир, увы, не идеален, и большинству существ вокруг глубоко плевать, что мой аутизм относится к разряду «высокофункционального» - достаточно того, что это аутизм. Достаточно того, что я отличаюсь от них слишком сильно. Дети жестоки к не таким, как они, некоторые взрослые – жестоки вдвойне, как показали учителя той школы. А я хочу хотя бы относительно спокойной жизни. Жизни, где мой портфель не будут выворачивать на потеху публике. Где мои тетради не будут «случайно» обливать компотом. Где каждая моя ошибка у доски не будет высмеиваться, слова передразниваться. Где меня не будут группой встречать за школой за… да просто так, ни за что, просто потому что моя беспомощность перед их физическим превосходством кажется им смешной. Где мне не придётся, улыбаясь, врать в лицо директору в школе, а дома взрослому, с которым я живу, что у меня на скуле царапина и колготки порваны лишь потому, что я упала – взрослым очень нравятся такие прятки, когда можно сделать вид, что ничего не происходит, а стукачей бьют ещё сильнее, чем просто «ущербных». Перечислять можно долго. И если я хочу жизни, где нет этого всего, мне надо притворяться, что я просто неприметная тихоня – блёклая, но абсолютно нормальная, если забыть про глаза, и совершенно не интересная.
Рассказать художнику о когда-то пережитом было легко. Лилит не считала это чем-то личным. Да, тогда ей пришлось туго, но это было столь давно, что воспоминания уже почти не вызывали никаких чувств, кроме нотки горечи – да и та появилась скорее от осознания правдивости своих слов. Сейчас куда важнее было, чтобы художник достаточно хорошо понял, почему её аутизм следует скрывать – а то ещё не дай бог натворит что-нибудь из исключительно благих побуждений, от него ведь чего угодно можно ожидать. Так что признание в том, что когда-то её травили, было наименьшей жертвой, если представить, какие последствия могут быть у излишней обтекаемости фраз или вовсе молчания.
- Хорошо, я понял, - посерьёзнев, кивнул художник, не показывая своих печали или сочувствия – но Лилит всё равно их уловила.
Ей не хотелось, чтобы художник испытывал к ней жалость. У её откровений была совершенно иная цель. Не дай бог сейчас надумает того, чего нет и не было, придумает себе какие-нибудь её чувства, начнёт вести себя излишне осторожно, как бывает с добрыми людьми, когда они находят объект для сочувствия и оберегания… И следующая же фраза художника подтвердила её опасения:
- Прости, я не должен был спрашивать.
«Вот чёрт,» - выругалась про себя девушка, и, понимая, что положение нужно срочно исправлять, заставила себя стать ещё более откровенной:
- Ничего такого вы не спросили, Павел Игоревич. Знаю, обычно то, о чём я говорю, оставляет след на душе существа, но это не моя история – да, тогда мне было плохо, но сейчас дела тех дней уже не вызывают у меня никаких чувств. Так что не придумывайте себе лишнего. Если бы это было не так, я бы обошлась куда более обтекаемыми выражениями. Мне нужно было лишь чтобы вы хорошо поняли, почему о моём аутизме следует молчать, коль скоро вам не безразлично, что со мной будет.
- Я тебя услышал, - вновь кивнул художник, и Лилит про себя отметила, что его печаль осталась прежней, но вот жалость исчезла – в отличии от большинства на его месте он, кажется, ей поверил. – И, конечно же, сохраню твой секрет, можешь не беспокоиться.