- Благодарю, - искренне улыбнулась Лилит, чувствуя, как с души спадает хотя бы часть её извечного груза – кажется, хотя бы сейчас она сделала и сказала всё достаточно правильно, чтобы исправить изначальную и последующие оплошности.
***
На прощание пришло совсем немного человек. Лилит узнала последнего начальника матери – мысленно удивилась, что он действительно пришёл – несколько её коллег, тётю Люду, ещё парочку смутно знакомых лиц – кажется, мать с ними дружила. С друзьями у матери в целом было туго. В дружбе Лилит понимала мало, даже меньше, чем в прочих взаимоотношениях людей, но ей всегда казалось, что тех, кого именует друзьями её мать, можно назвать в лучшем случае приятелями – и то с натяжкой. Ну, всех кроме тёти Люды. И тем не менее на похороны они пришли. И даже честно не шептались во время панихиды. Ну и они с художником, конечно же.
До церкви дошли всё тем же составом. В целом, в неё можно было бы и не идти, двадцать первый век всё-таки, но… Павел Игоревич лишь раз за последние дни потревожил её на тему похорон, спросив, что она считает необходимым включить в них, и тогда Лилит ответила – отпевание. Мать была верующей. Молилась по вечерам, ходила в церковь по воскресеньям, исполняла прочие обряды, причём с удивительной для столь глупой и рассеянной женщины регулярностью и ответственностью.
Лилит её веру не то чтобы не разделяла, скорее… Она знала, что бог есть. Этому знанию не было нужно никаких объяснений, оно просто было, и девушка спокойно его принимала без лишних к себе вопросов. Но веру в бога она считала излишеством – веру и знание она всегда очень чётко для себя разделяла, и не видела смысла верить в того, кто ни разу ей не помог.
Она знала, что есть бог, бог знал, хоть и, возможно, уже не особо помнил, что есть она – этого на её взгляд было достаточно в её взаимоотношениях с высшими силами. А подобные ритуалы и вовсе считала несусветной чушью – было у неё стойкое ощущение, что и ангелам, и богу сильно наплевать на то, ходит ли человек в церковь каждую неделю в строго определённый день, отпета душа или нет и так далее. Религиозность на её взгляд порочила истинную веру – да и не помнила она, чтобы хоть где-то в том же Евангелие было сказано, что если человек не отпет, то каким бы святым он ни был путёвка в Рай потеряна. Однако мать в эти ритуалы верила. И значит они должны отнестись к этой вере с должным уважением, завершив её жизненный путь так, как она посчитала бы нужным.
«Это даже забавно,» - подумала Лилит, идя в церковь и старательно удерживая на лице выражение должной скорби. – «И вместе с тем немного грустно. Эта женщина никогда не любила меня, я никогда не любила её. И всё же теперь я осталась единственным в мире живых человеком, который помнит о ней подобные мелочи. Помнит, чем она жила, во что верила, чему поклонялась, сколько ложек клала в кофе… У этой женщины не осталось больше никого, кто мог бы назвать себя её семьёй. Лишь я, единственная дочь… да и то не родная».
На улице накрапывал дождь – мелкий, редкий, колкий, самый противный – но, оказавшись под сводами церкви, Лилит поняла, что предпочла бы постоять на улице пока душу матери не отпоют. Жаль это было решительно невозможно. В церквях ей всегда становилось плохо. От запаха воска и ладана начинала болеть голова, а иконы на стенах создавали ощущение, что за ней непрерывно следят. Хотелось сбежать, или начать кататься по полу, заткнуть уши, закричать – желания вполне нормальные для аутиста, но недопустимые для нормального существа. И потому вся её воля сейчас уходила на то, чтобы спокойно стоять, сохраняя положенное выражение лица.
Где-то на середине отпевания она пошатнулась, чувствуя, что её тошнит. На плечо легла рука художника, поддерживая то ли тело, то ли разум. Лилит рефлекторно зажала рот рукой и сглотнула, не позволяя себе сорвать отпевание. Благо они стояли впереди всех и был шанс, что никто не заметит, но…
- Дитя моё, вам дурно? – раздался искренне встревоженный голос священника.
- Простите, - просипела Лилит, спешно придумывая оправдание. – Аллергия… на запах ладана.
И, уже не в силах сдерживаться, пулей вылетела из церкви, ощущая осуждающие взгляды, направленные ей вслед. Она была почти уверена, что если прислушается сейчас к мыслям людей в церкви, то услышит что-то вроде: «Ну неужто нельзя было потерпеть?!».