Когда к ней подошёл Павел Игоревич, девушка уже сидела на скамейке рядом с церковью и пыталась отдышаться. Кожа, казалось, зудела, вызывая с трудом контролируемое желание хотя бы попытаться её содрать, внутри что-то тряслось, а одного взгляда на церковь хватало, чтобы вновь ощутить подступающую к горлу тошноту.
- Священник подумал, что тебе может понадобиться помощь, - пояснил художник в ответ на её взгляд, не дожидаясь, пока она задаст вопрос вслух, и присел рядом. – У тебя правда аллергия на ладан.
Что-то ей подсказывало, что ответ он уже знает, но всё равно покачала головой:
- Нет, просто… они смотрят.
Сказав это, Лилит ощутила себя предельно глупо. Нужно было придумать что-нибудь более нормальное. Теперь же неизбежно последуют вопросы, на которые непонятно, как отвечать.
- Кто «они»? – осторожно удивился художник.
И вот что отвечать? Разве сможет нормальный человек понять… В прочем, художник ведь один раз уже понял, верно? Буквально сегодня утром. Так может и сейчас если и не поймёт, то хотя бы не испытает отторжения? В прочем, чего гадать, отвечать всё равно придётся, раз уж ляпнула. Ну почему, почему именно рядом с ним у неё никак не получается изображать нормальную? Почему раз за разом слетают все маски? Ведь давно уже не было с этим проблем…
- Иконы, - выдавила из себя Лилит. – Они смотрят, и я… и я им не нравлюсь. Им всем. Так всегда было. Забавно, да? Моя мать была глубоко верующим человеком, а я, возможно, перерождение первой грешницы на земле.
Как-то Лилит спросила, не решит ли Совет устранить её, если окажется, что она та самая Лилит. Ведь тогда она, получается, будет угрозой. И получила ответ, что текст пророчества весьма явно предостерегает от этого. Ведь Пламенная Лилит переродится лишь тогда, когда Врата Ада совсем ослабнут, и лишь она сможет либо раскрыть их, либо запечатать за ними Мрак раз и навсегда. Не Люцифер – он в Ад был низвергнут. Именно она – единственная, кто в своё время ушёл туда добровольно, хотя легенды и гласят иначе. Так что с перерождённой Лилит опасно, но без неё будет совсем беда. В «навсегда» Лилит, конечно, не верила – слишком растяжимое и потому в целом невозможное ни для одного мира понятие – но хотя бы несколько веков пророчество имело право пообещать. И всё же гарпия искренне надеялась, что этим перерождением окажется-таки не она.
- Будем надеяться, что ты всё-таки не она, - со вздохом озвучил её мысли художник и вдруг обнял.
И неожиданно стало легче. Словно точка опоры появилась. Как странно… Ведь обычно в таком состоянии – в шаге от срыва – от чужих прикосновений становится только хуже. Сейчас же её словно окутало тем теплом и светом, что неведомо как источал художник, и где-то на краю сознания даже забрезжила вера, что возможно всё и вправду будет хорошо.
Сколько времени они так просидели она не знала. И всё же, когда пришло время вставать и присоединяться к похоронной процессии, Лилит, всегда с трудом терпевшая чьи-либо объятия, а рядом с художником обычно и вовсе ощущавшая себя немногим лучше, чем в церкви, об этом искренне пожалела. Будь её воля, она бы просидела так хоть до вечера, а может и дольше. Но надо было идти.
На кладбище, когда настало время произносить прощальные речи, Лилит мысленно обругала себя, осознав, что этот момент не учла. Она совершенно забыла, что нужно подготовить речь! И пусть придумывать слова на ходу уже давно привыкла, но точно не в таких ситуациях. И всё же выбора у неё не было – говорить придётся.
- Моя мать, - стараясь, чтобы голос звучал как надо, скорбно, с оттенком якобы затаённой боли, но не так, чтобы все поняли, что она с трудом выдавливает слова, начала Лилит, - была очень интересным по своей природе человеком, - «ага, меня ведь действительно порой было интересно, как можно было дожить до таких лет будучи столь тупой». – Её способность полностью и всецело отдаваться своим чувствам и жить ими всегда казалась мне редчайшим даром, доступным немногим, - «вернее было бы сказать и даром ненужным никому проклятием, которое и врагу не пожелаешь». – И мне не передать словами, какую скорбь и гнев вызывает во мне то, что именно этот дар её и погубил, - «ну хоть про гнев не соврала». – Прощай, мама. Тот, кто оборвал твою жизнь столь рано, обязательно за это поплатится.
«Закончить надо было определённо не так, но сказанного не воротишь,» - отметила про себя Лилит, замолкая. Тётя Люда, кажется, всплакнула. До чего всё-таки чувствительная женщина, не повезло ей. Ситуацию немного исправило то, что прощальные слова остальных были ещё более скомканными и неловкими.