«Чёрт, и вот как отвечать?» - подумала она, вновь начиная спешно соображать. – «Почему она вообще это спрашивает? Но не могу же я сказать, что чувствую эмоции и чувства людей, и потому была в художнике уверена, да? Хорошо, если отбросить эту мою способность и на секунду представить, что я обычный человек с аутизмом моего типа, что могло заставить меня так думать?».
- На тот момент Павел Игоревич уже несколько раз мне помог, - на пробу сказала девушка, внимательно отслеживая реакции обоих взрослых – не ошибётся ли, дав такой ответ? – И у меня была пара возможностей поговорить с ним вне учебных классов. Этого хватило, чтобы построить пару предположений на счёт того, какой он человек. И так как выбор у меня в тот момент был не велик, я доверилась своим суждениям о нём.
У Аллы Юрьевны её ответ сомнений не вызвал. Со стороны художника коснулась кожи лёгкая беззлобная насмешка – ну да, он-то знал, почему Лилит на самом деле пришла в тот день именно к нему. Что ж, кажется, ей удалось дать ответ, который устроил обоих. Пронесло.
- Я поняла, - Алла Юрьевна вновь взялась за ручку. – Я помню, твои прошлые врачи писали о тебе, что в момент стресса у тебя на какое-то время отключаются все эмоции, но потом неизменно настигает то, что ты называешь откатом. Полагаю, отсутствие у тебя ужаса в момент, когда ты увидела, что произошло, является следствием именно этого явления. Сколько ты продержалась в этот раз?
- Сложно сказать, - задумчиво свела брови Лилит. – Смотря что иметь в виду под «продержалась». Уставать от происходящего я начала ещё до прихода полиции и скорой. Эмоции и чувства на подобии раздражения и желания, чтобы меня просто оставили в покое, начали появляться к вечеру, часам к пяти-шести, наверное. Ещё часа три или что-то около того до того, как всё закончилось, я могла удерживаться на грани истерики. Сама истерика была уже когда я оказалась в квартире Павла Игоревича, в одиночестве, - она обернулась к художнику. – Вы не помните, во сколько это примерно было?
- Часов в одиннадцать, - пожал тот плечами.
- Довольно долго, - довольно заметила Алла Юрьевна и Лилит едва не передёрнула плечами, остановив себя в последний момент.
От этой покровительственно-одобрительной интонации она почувствовала себя дрессированным щенком – бессловесным домашним питомцем, которого хвалят за хорошо исполненную команду. Хуже всего было то, что такой она и была всю эту жизнь: безропотной дефектной зверушкой, пошедшей не в свою породу, которая всю жизнь делает то, чего от неё ждут, в надежде даже не на ласку, а просто на то, чтобы не пристрелили. Алла Юрьевна не виновата в этом. Точнее, виновата не больше, чем кто угодно другой. Но не злиться на неё за то, что, сама о том не зная, постоянно напоминает ей об этом, не получалось.
Какое-то время Лилит продолжала равнодушно отвечать на бессмысленные на её взгляд вопросы. Иногда её даже вопреки тому, что они все называют здравым смыслом, подмывало дать хоть один «неправильный» ответ, просто чтобы посмотреть: ну что они могут сделать ей, уже почти взрослому существу? Это было неожиданно – такие желания не посещали её уже лет пять, погребённые под искусственно взращенным в себе смирением, и она уже плохо помнила, как их усмирять. Какое-то время ей это даже удавалось, но Лилит прекрасно чувствовала - так будет только до тех пор, пока Алла Юрьевна не перейдёт грань в своих расспросах. Где эта грань девушка пока сама не понимала, но интуитивно чувствовала – рано или поздно эта удивительная в своей непонятливости женщина её пересечёт.
Когда они перешли к вопросам об их с Павлом Игоревичем отношениях, Лилит внутренне напряглась, хотя прекрасно знала, что именно ради этих вопросов сюда позвали не только её, но и художника. И ей даже казалось, что она к ним готова. Вот только лавировать между тем, что хочет слышать сам художник, и что нужно говорить Алле Юрьевне, оказалось непросто. Несмотря на все те часы, что она вчера провела, прописывая на листке все бесчисленные вопросы, которые теоретически могла задать психиатр, и какие ответы с какими интонациями и каким выражением лица следует дать на них.
Напряжение плавно перетекло в нарастающее раздражение, когда Алла Юрьевна завуалированно – как та сама думала, хорошо завуалированно – но настойчиво стала пытаться выяснить, не «обижает» ли её художник. Задавала вопросы со средненько прикрытой провокацией Павлу Игоревичу, пыталась мягко продавливать Лилит, искренне о ней беспокоясь…