Нет, девушка прекрасно понимала, почему такие вопросы задаются – она читала, что подобные ей не редко не могут правильно определить, как к ним относятся люди вокруг. И отдавала себе отчёт в том, что если бы не треклятая и благословенная эмпатия, она тоже не могла бы этого делать. Но чем дальше, тем отчётливее Лилит чувствовала, что подспудно Алла Юрьевна хочет, чтобы художник относился к ней, Лилит, плохо. Хочет, думая, что искренне о ней заботится, выступить в роли эдакой разоблачительницы, спасительницы «бедной-несчастной аутистки».
Что это? Нерастраченный материнский инстинкт, велящий опекать и спасать всё и вся вокруг? Нереализованные амбиции, вызывающие желание почувствовать себя «героиней»? Ещё что-то? Ни эмоции Аллы Юрьевны, ни даже её мысли, ни прочтенные десятки книг по психологии не давали чёткого ответа, потому что психиатр этого желания сама не осознавала. Его лишь чувствовала под всеми слоями столь же честных и искренних, несносно приторных, как и вся женщина, беспокойства и заботы, Лилит. Чувствовала, едва терпя, и в какой-то момент поняла: «Вот она – та грань. Всё, на большее моего самоконтроля уже не хватает».
Медленно выдохнув, чтобы не сорваться так откровенно и некрасиво, девушка подняла руку, вежливым на грани грубости жестом прерывая психиатра, и попросила:
- Подождите, пожалуйста.
Та послушно смолкла, и с её стороны повеяло лёгким любопытством. Лилит же вытащила из кармана джинсов свой старенький смартфон, нашла в телефонном списке номер Геннадия Викторовича и нажала на него, чтобы позвонить. Психиатр ответил на удивление быстро:
- Снова здравствуй, Лилит.
- Снова здравствуйте, Геннадий Викторович, - гарпия даже слегка усмехнулась. – Прошу прощения за беспокойство. Вы не слишком заняты сейчас?
- Нет, а что случилось? – в голосе мужчины послышалось удивление.
- Ничего особенного, просто, оказывается, мой самоконтроль тоже иногда не совершенен. Могу я попросить вас прийти в кабинет Аллы Юрьевны, если вам не сложно? - вздохнула Лилит. – Мне нужно, чтобы кто-то засвидетельствовал, что с моей стороны не было проявлений излишней агрессии. Мне бы не хотелось, чтобы в последствии мне приписали лишнее, как то бывает, а в вас я уверенна.
- Хорошо, сейчас буду, - заметно посерьёзнев, с достаточно чётким оттенком обеспокоенности, отозвался психиатр. – Я здесь близко, так что подождите минут пять?
Лилит сбросила звонок и предельно, почти демонстративно вежливо и благовоспитанно поинтересовалась:
- Мы можем подождать несколько минут?
- Можем, конечно, но я не понимаю, что произошло, - озабоченно нахмурилась Алла Юрьевна.
- Сейчас поймёте, - кивнула Лилит уже просто безразлично. – Я не рискну начать говорить, пока не придёт тот, кого я позвала.
- Ли, что-то не так? – в интонациях художника сквозила забота – нормальная забота, а не вот эта вот, омерзительно сладкая и утрированная.
- Не так, - согласно кивнула Лилит, изображая максимальное спокойствие – такое, чтобы ни единой нотки истинного, свербящего на душе раздражения не отразилось ни в голосе, ни на лице, ни в поведении. В конце концов, художник – последний, кто виноват в происходящем. Точнее говоря, он не виноват вовсе. Виноваты лишь две по-разному глупые женщины: её покойная мать, однажды приведшая её в этот центр, и Алла Юрьевна, начисто ослеплённая и оглушённая своими «святыми» сострадательностью и милосердием, о которых её никто не просил. – Самоконтроль на фоне последних событий иногда сбоит. Но сейчас это, может, и хорошо – наконец хватит решимости расставить нужные точки над «и».
Геннадий Викторович появился даже раньше, чем обещал, как будто бы очень спешил. «Возможно, ожидал застать здесь нервный срыв или истерику, которые у меня пару раз случались в самом начале, ещё при нём. Вон как удивлён нашей якобы «спокойной» обстановкой, хоть и старается скрыть это,» - эта мысль слегка позабавила Лилит, но ненадолго.
- Спасибо, что пришли, - кивнула она ему, и обернулась наконец к Алле Юрьевне, до этого стараясь смотреть куда-нибудь поверх её плеча или головы и игнорировать вопросы.
«Отнесись к ней со снисхождением,» - напомнила себе, делая глубокий вдох и понимая, что собирается нанести достаточно серьёзный удар по этой женщине. – «Она всего лишь глупа и искренне желала тебе добра, в чём не виновата». Благодаря этому напоминанию интонации её голоса всё же получились строго-снисходительными, как если бы гарпия говорила с маленьким ребёнком, сотворившим глупость, а не злыми: