И Лилит откровенно тошнило от этого, от того, как Людмила Васильевна торжествует, глядя, как её старания постепенно начинают приносить свои плоды. Пыталась противиться, вежливо улыбаясь говорить, что может работать наравне со всеми – как будто биологичка сама этого не знала! – но тогда Людмила Васильевна лишь начинала ещё активнее источать своё лживое сочувствие, и говорить что-то в стиле «все всё понимают, вовсе не стоит себя перегружать».
Настя, тоже прекрасно понимавшая, что и почему происходит, пыталась выражать протест в открытую. Но Людмила Васильевна была вовсе не глупа в своей озлобленности, и выворачивало всё так, что Настя в её устах получалась гадиной, совсем не заботящейся о состоянии подруги. И Лилит прекрасно понимала, что здесь они бессильны – рано или поздно накал в классе перейдёт границу и её вновь начнут травить, только уже не за аутизм, как когда-то давно, а за то, что к ней «особое отношение».
Пытка в сорок пять минут тянулась так долго и мучительно, что, казалось, за это время можно постареть. Звонок с урока воспринимался истинным благословением, и Лилит, случайно скользнув взглядом по зеркалу у выхода из класса, даже мельком, больше в шутку, удивилась, что у неё не появилось морщин и седины. Правда, радость от окончания урока закончилась очень быстро – стоило только глянуть в скриншот расписания на телефоне и понять, что это был последний урок.
Да, ей не нравилось находиться в школе. В последнее время не нравилось даже больше, чем обычно. Но идти домой не хотелось даже сильнее, чем тогда, когда домом приходилось называть место, пропитанное материнскими страданиями и невыносимым грузом ответственности за взрослого человека. По началу Лилит искренне надеялась, что сможет привыкнуть к художнику. Что адаптируется, что подберёт подходящую маску, что его аура перестанет быть столь ощутимой, что поймёт, как он мыслит и подстроится. Но дни шли, а этого никак не происходило.
Напротив, притворяться становилось всё тяжелее, и постоянно казалось, что Павел Игоревич видит её насквозь. Не в силах заставить себя поддаться его попыткам наладить с ней контакт, она избегала его, что было весьма затруднительно, учитывая, что они жили в одной квартире, и что сам художник был явно против её попыток максимально дистанцироваться от него. Больше всего ей было непонятно, почему он вообще против этого. Разве не проще ему самому будет позволить ей превратиться в безмолвную, почти не отсвечивающую на фоне тень, как она старалась это делать почти всю жизнь, и замечать её только когда Орден вновь себя проявит? Единственным объяснением был его невесть откуда взявшийся интерес к ней, но как раз он-то был явлением ещё более непонятным.
Ещё одной проблемой, лишь отягощающей её положение, было то, что какой-то её части действительно хотелось поддаться художнику. Довериться, раскрыться, показать себя настоящую, пригреться в лучах его доброты и принятия, казавшегося всеобъемлющим… Почему-то казалось, что даже яркость его ауры перестанет быть такой невыносимой, напротив, станет очень приятной, если перестать сопротивляться и принять его.
Но было страшно. Страшно ошибиться. Да, художник сейчас искренне верит, что может принять всю её ненормальность, но так ли это? Да и вообще, доверие… нет, это слишком опасно. О, конечно, она уже доверила ему свою безопасность, но это ведь далеко не всё, правда? Доверить свою душу – это уже настоящее безумие. И эта борьба внутренних противоречий тянула из неё остатки сил, а когда художник был дома, то становилось ещё хуже. Она чувствовала, как его расстраивает её вежливая отстранённость, его непонимание, что он делает не так, и от этого становилось стыдно. Он же так старается, и он вовсе не виноват, что она вот такая вот… увечная!
- Лилит, тебя этот твой Павел Игоревич не обижает, случаем? – задала совершенно неожиданный вопрос Настя, когда они вышли на улицу.