– Черт возьми, – через некоторое время вяло пробурчал он и странно так взглянул в глаза встревоженной донельзя бабе, – слушай-ка, драгоценная, если так будет продолжаться и дальше, я в скором времени останусь без работы.
Григорий положил ногу на ногу и вновь застыл, словно прислушивался к самому себе и не мог понять, что вещают его образованный мозг и здравомыслящее сердце.
Еще бы ни образованный! Все же целых семь классов за плечами, даже ее, вторую половину, ненавидящую церковно-приходскую школу, читать да писать выучил. Как же приятно приехать в родной дом и щегольнуть таким новомодным словом, как анархия. Или революция. А еще приятнее молвить, что она, Матрена Васильевна Иванова, и есть самая настоящая революционерка. Пусть завидуют!
– Отчего бы тебе ни стать грозным комиссаром, чтобы нещадно давить буржуйскую гидру? – мурлыкнула Мотя, и, хихикнув, прижала щеголеватую голову мужа к своей пышной, пышущей здоровьем и сладострастием, груди? – Все же довольствие будет да почет какой-никакой.
– Надо повременить, – оживился чернявый Григорий. И свободный от объятий черный ус покрутил. – Сначала пускай разберутся меж собой разномастные революционные течения. А там посмотрим, стоит ли ради мировой революции свою башку в петлю совать.
«Какая же благоразумная у меня супруга, – кося коричневым, бычьим глазом на ситцевую, в горошек, готовую от натуги дать трещину, кофточку советчицы, продолжал раздумывать между тем Григорий. – Разве скажешь, что дремучая деревенщина. И сама собой уж до чрезвычайности хороша: статная, полногрудая, кровь с молоком. Не чета, правда, гордячке Ульке, но не по зубам ему, простому парикмахеру, Улькина необычайная красота.
Был бы он миллионщиком иль тысячником, но родитель хренов спасовал: на заводе у Коновалова за гроши батрачил. Явился бы Григорий, такой богатый и пригожий, в дом к старикам Назаровым. Искоса взглянул бы на младшую Василия дочку, упала бы она в обморок от его обвораживающего взгляда. Подхватил бы он ее на руки…. На черта бы тогда ему сдалась толстушка Матрена Васильевна с ее как-будто богатым приданым».
– Гришенька, – крепко прижалась к мужу пышнотелая женушка, – иди ко мне, Гришенька, дай я тебя поцелую.
*******
Наталья полола свеклу да думала свою невеселую думу. До чего же она махонькая, будто ребятенок какой, до чего несчастная! Кто же замуж возьмет такую худую да бледную? Уже давно нравится ей могучий Тиша Баранов, да только он все за сестрой Ульяной увивается. Счастливая Улька! Эдакий любящий да богатый парень ей достался, а она от него нос воротит.
Если не считать барина, Дементий Евсеич Макаров – самый наиважнейший в округе хозяин, у него добра не меряно. Что бы еще желать деревенской девке? Мала возрастом, конечно, но зато не перестарка, дразниться никто не станет. А ее, Наташку, всяк, кому ни лень, хулит и насмешничает, мол: старой девой помрешь, таракашка назаровская. А что в ответ молвить? Видно, мыкаться ей до смертушки с горем своим. Мелка уж она больно: от горшка два вершка. И в кого такая уродилась?
– Наша Даша маленька,
Чуть побольше валенка,
В валенки обуется,
Как пузырь надуется, – донеслось из соседнего огорода.
То Варвара Найденова тискала свою гладкую полугодовалую дочку. Мужик у Варьки работящий, да и ребятенок дюже смирный. Вот и у нее счастье.
– Чо нос повесила? – вышел из избы хромоногий Филимон, – Аграфена велела до вечера управиться.
Наталья обреченно окинула тяжелым взглядом бесконечный назаровский огород.
Ох уж эта Грунька, которую, как снег на голову, выискал батюшка сразу же после смерти матушки! Доколе черная ворона будет издеваться над беспрекословной падчерицей? Кто дергает сорняки под самую осень? Только она, Наталья, убогая и горемычная. Сусе, сусе, спаси и помилуй мя!
*******
Филимон гневался. Он слепо ненавидел мачеху и в то же время не мог оторвать глаз от ее высокого, справно слаженного стана, от быстрых беспроглядных очей, от малой, но ладной груди. Бают люди, был у нее раньше полюбовник горожанский, был да сплыл, навроде утонул в болоте ведьмином, Но еще сказывают, что видели его ночью в лесу за рекой Сорокой, ходил будто бы анчихрист вдоль крутого берега и к черной воде присматривался.
Наверное, кладбище искал утопленник, да далеко могильник деревенский находится.
Дык в последнее времечко молодая мачеха совсем люта стала, ажник от ее лютости порою слеза прошибает. Взбесилась, как соседский пес найденовский. Никого к себе близко не подпускает, даже батяню прочь гонит. А на него, Фильку, и глянуть не хочет, словно он и на мужика не похож. Эх, судьба-судьбинушка Филимонова!
Да и что на судьбу гневаться, коли права нога у него хромая. Калека он, прости осподи.
– Эй, Филька, – басовито крикнула с крыльца Аграфена – Подь к сараюшке, пора курям давать.
Тяжко вздохнув и исподволь бросив последний взгляд на вздрогнувшую Наталью, Филька потешно попрыгал к новоявленной хозяйке дома.