К тому времени Матрена в Михайловск укатила, взял ее за себя цирюльник городской. Наталью вот выдать бы еще, но не вышла она росточком, на дитятко до сих пор похожа. Да и кто глянет на Наташку, коли такая пава, как Ульяна, по двору ходит. Хотели Фильку в солдаты забрать, чтобы за царя-батюшку голову сложил, да упал малый на посевную и ноженьку подвернул.
В город к фельдшеру возили болезного, только и там не смогли помочь бедолаге, говорят, перелом какой-то диковинный у него. Так и остался Филимон при доме: где коня подковать, где поводья починить, где на огороде подмочь. Девок стал сторониться, загодя снова болтал, что не нужны они ему, девки эти.
А Грушка этому рада, заявляет, что скопытится скоро наследник, не жилец он на белом свете. Добро бы, сама понесла дитятко, да нет, бесплодная оказалась баба. То-то не брал ее до тридцати лет никто, к тому же порченая баба попалась.
Бают люди, квартировал у ее родителей питерский ссыльный, Алексеем Антоновичем звали, да пропал он однажды в лесу, вроде, утонул в окаянном ведьмином болоте, которое лежит за речкой Сорокой подле поросших мхом заброшенных стен женского монастыря и терпеливо ждет свои редкие жертвы. Только зря старается адская трясина: обходят сорокинцы это гиблое место за многие версты, хотя знают, двум смертям не бывать, а одной не миновать.
Вчерась плотник Фома Еремин из города вернулся. Навроде в Питере самого батюшку-царя из-за нехватки хлебушка с трона смахнули и в полон взяли, да еще сказывал, что скоро всех лиц мужеского полу в армию заметать будут, чтобы с германцем в окопах вшей кормить. Так что все одно: погибель ждет народ русский, погибель да безвластие проклятущее.
*******
– Сохну я по тебе, девка, – отдернув руку, Тришка внезапно пустил одинокую слезу и захлюпал картофелелевидным носом. – Не томи ты меня, дай облобызаю, жизня не мила без тебя, ноченьки не сплю, все о тебе думаю.
– Сгинь! – в сердцах крикнула Улюшка, отталкивая от себя ненавистного прилипалу, – Сгинь, дай хоть до свадьбы свободой натешиться!
– Ты у меня натешишься! – угрожающе набычился коротышка и в ярости опустил волосатый кулак на румяный свежеиспеченный каравай.
– Ах! – вскрикнула девушка, хватаясь за то, что еще недавно радовало душу и глаз.
– Это еще чаво получАтся? – нежданно-негаданно послышался громовой голос из открытой настежь двери, – Ты, падла, чаво ерепенишься коли такой богатырь снизошел до сироты безродной?
Вздрогнув, Ульяна резко обернулась на этот до боли ненавистный голос. На чисто выскобленном пороге стояла собственной персоной вторая жена папани.
Черные, немного косящие ее глаза метали громы и молнии, прямой острый нос неистово раздувал удлиненные хищные хрящеватые ноздри, а приоткрытый рот с тонкими синеватыми губами силился изречь что-то премерзкое, дабы вновь унизить постылую падчерицу.
«Как же она похожа на чернокнижницу, – в ужасе отскакивая к укладистой русской печи, невольно подумала Уленька, – Ан нет, недолго будет тешиться моим сиротством старая гарпия, пойду к вечеру к ведьминому болоту да утоплюсь в нем».
– Замолкни, баба! – внезапно рыкнул на пришедшую косоглазую фурию Трифон Макаров. – Коли вожжелаешь, сегодня же кажу батяне, подвезет тебе подводу первейшей в Сорокине пшеницы да и червонцев подбросит. Не тронь Ульку, Аграфена Платоновна.
«Впервые за многие месяцы кто-то заступился за сиротинушку, – обреченно вздохнула падчерица, – поди участь тяжкая ей, красной девице, выдалась – сопли смердящему Тришке вытирать. Да лучше сопли, лишь бы хозяйкой самой себе быть.
А от мужа никуда не денешься, так как судьбинушка такая у каждой деревенской девки – замуж поневоле выходить. Да и мужики все одинаковы: норовят под юбку залезть, а коли не стала своевременно супружницей, с дитем бросить.
Вон и Колька Саврасов вчерась подсолнухами угощал, а сам клейким взглядом всё ее груди ощупывал. Да и красавец Тишка Баранов прижал как-то к осине да давай целовать. Словно укусы его лобзания были. Долго потом мыла Уленька губы в ручье быстром, долго полоскала рот травяными настоями».
– На Покров свадьба будет, – будто приказал нелюбый нареченный и, задрав к потолку небольшую свою головенку, неторопливо, вразвалочку, вышел из ставшей отныне завсегда скандальной избы. Стоял август тысяча девятьсот семнадцатого года.
*******
Матрена качалась в буржуйском кресле и с волнением вслух читала свежую газету. Двадцать седьмого августа распалось еще одно правительство, на смену ему пришла какая-то неведомая Директория, а с чем ее едят, Мотя не знала. Гришаня вчера пришел домой взвинченный. Не снимая сапог, рухнул на стул и будто оцепенел.