В этот момент Надя останавливает видеозапись. Она посмотрела её не один десяток раз и слишком хорошо знает, что будет дальше. Покажут маленькую пухлощёкую девочку, завёрнутую в толстое кружевное одеяло и завязанную широкой розовой лентой. А затем снова маму. Но уже не румяную хрупкую красавицу, а лысую и пожелтевшую от химиотерапии, исхудавшую до скелета почти старуху. Она ничего не скажет, только слабо, одними уголками губ, улыбнётся букету тёмно-бордовых лилий. Надя останавливает запись, потому что не хочет видеть окончания этой истории. Как будто остановив запись, можно остановить само время в тот много лет назад ушедший момент, когда мама была жива. И смотреть, смотреть, смотреть. Не на ту, что вот-вот умрёт, а на ту, что ещё полна жизни, молода и красива, ту, на которую она так похожа.
Надя внимательно смотрит в зеркало, вглядывается в сложный узор серо-голубых глаз, и ей как будто видится что там, за плоскостью её радужных оболочек, есть ещё один слой, ещё одна пара глаз, маминых. Какая-то её частичка, может быть, очень маленькая, словно живёт внутри Нади. Иногда мама приходит во сне.
К горлу подступает комок, в груди собирается обида, а по щекам начинают скатываться горячие слезинки. Надя садится на диван и плачет. На сроке семь месяцев маме сделали кесарево сечение, и во время этой же операции вырезали многострадальную матку. Но было слишком поздно - рак успел поразить другие органы. Спустя восемь месяцев упорной борьбы, операций и химиотерапии, мама умерла. Через неделю после своего двадцатого дня рождения.
Сейчас папа привезёт цветы, и вместе они поедут на кладбище.