Грут подал знак официанту и продолжил рассказ:
— В следующие два года я много жуткого насмотрелся — особенно когда были замешаны дети. Однако со временем стало казаться, что деятельность подразделения все больше напоминает охоту на ведьм — повсюду мерещатся происки Сатаны. Сам я, учтите, в дьявола не верю.
— И поэтому вы ушли из полиции?
— Поэтому я ушел из подразделения. А с полицией расстался из-за несогласия с нашей системой правосудия. И еще из-за гибели отца.
— Как он погиб?
— Убили за то, что не смог сказать, который час.
— Не поняла.
Грут налил нам вина из второй бутылки и как следует приложился к бокалу.
— Пять лет назад он шел по улице в центре Йоханнесбурга. Чернокожий парень спросил у него, который час. Накануне у отца остановились часы, он собирался купить новую батарейку, и они были у него на запястье. Когда он ответил, что не знает, парень рассвирепел и попытался часы отобрать. Отец сопротивлялся, нападавший вытащил пистолет и выстрелил ему в живот. Пока отец, истекая кровью, лежал на тротуаре, мерзавец сорвал часы, увидел, что они стоят, швырнул на землю и снова выстрелил — на этот раз в голову.
В суде защита напирала на то, что отец не мог не знать, что в городском районе, где закон бессилен, разгуливать с дорогими часами опасно, и надо было сразу их отдать. Как еще они заявили, у подзащитного — нигде не работающего бродяги — СПИД и причина неадекватного поведения — патологические изменения в мозгу. Его признали виновным в убийстве. Приговор — три года тюрьмы. Судья решил, долго в камере ему не протянуть и такой срок равносилен пожизненному заключению… Через двенадцать месяцев убийца вышел на свободу. Если вы не поняли, что в действительности происходило, добавлю — судья был белым.
На мой взгляд, это классический пример несоразмерной компенсации за обиды и унижения прошлого. Отец не заслуживал, чтобы его принесли в жертву на алтарь политкорректности. Словно им было мало того, что по иронии судьбы его убил один из больных и обездоленных, которым он всю жизнь помогал.
Грут не скрывал горечи. Допив все, что оставалось в бокале, он наполнил его доверху.
Себе я позволила налить самую малость.
— Как страшно, — сказала я. — Но то доброе, что ваш отец сделал, останется. Люди, которым он вернул здоровье, помнят его и еще долго будут ему благодарны.
Грут вздохнул.
— Вы правы, конечно. Иногда трудно предвидеть, чем все кончится. — Он поднял бокал. — Надеюсь, вам это удастся.
— Что вы хотите сказать?
— Иммиграция очень многое изменила в вашей стране. Я слышал, еще недавно в Ирландии практически не было выходцев из развивающихся стран, не считая студентов. А сейчас, наверное, есть города, где немалая часть жителей — иностранцы по происхождению. Среди них всегда найдутся люди, которые упрямо держатся за свою веру и обычаи, — в этом нет ничего страшного, пока такое меньшинство не становится слишком многочисленным. И тогда вы столкнетесь с тем, что значительное число живущих в вашей стране людей не хотят принимать ни ваши законы, ни политическую систему, ни культурные ценности.
— Разве европейские колонисты в Африке вели себя иначе?
— Тушё — вы сразу положили меня на лопатки. Но если понятно, что они ошибались, зачем позволять другим — не важно кому — колонизировать себя теми же методами?
— Смотря что понимать под «колонизацией».
— Объясню на примере инфекционных заболеваний. Полагаю, мы оба согласны, что методы европейцев были зачастую жестокими и кровавыми — скажем, вроде лихорадки Эбола.
Я утвердительно кивнула.
— Однако колонизировать можно и не спеша, втихомолку, почти незаметно — так убивает СПИД. Поймите правильно — эту тему нужно обсуждать. Я здесь всего ничего, но вижу, что проблема существует, а никому до нее дела нет.
Некоторые высказывания Грута и раньше ставили меня в тупик. Если не знать о прошлом его семьи и о том, что сам он активно участвовал в движении против апартеида, они казались расистскими. Может быть, после недавних событий в Южной Африке он вел себя как разочарованный идеалист. А возможно, глубокая причастность к постколониальной, разнородной в расовом отношении культуре давала ему право говорить о вещах, которые нельзя замалчивать, даже если разговор оскорбляет мой слух.
— Вам не расхотелось погулять у реки? — спросила я.
ГЛАВА 19
Мы спустились по деревянным ступенькам позади ресторана на посыпанную гравием дорожку, тянувшуюся параллельно реке, и двинулись в сторону моста, который мы с Фрэн рисовали в субботу. На минуту остановились, чтобы взглянуть на бежавший внизу речной поток. Шел одиннадцатый час вечера, но небо еще окончательно не потемнело и последние проблески света отражались на поверхности воды.