Я радостно поведал синьору, что не помню ни хрена, ну ничегошеньки из своей жизни вообще, а не только что случилось в мастерской, и понятия не имею ни о какой алхимии.
- Очень жаль, - сказал синьор грузин. И стало понятно, что это действительно невосполнимая утрата для всего мироздания. - Вот тебе флорин, мы ещё поговорим, когда тебе станет лучше. Симоне, распорядись. Пусть мальчика отведут домой и хорошо кормят. Будем надеяться, память ещё вернётся к нему.
Дорогу домой я бы и сам нашел, чего там идти-то было, но со мной отправили паренька лет 15-ти. По дороге он успел экспрессивно поздравить меня с тем, что я вхож к синьору, позавидовать, что мне дали целый флорин - ажнак двести сорок денариев! - высказать уважение к покойному мастеру, и поделиться, что он тоже чуть не стал подмастерьем, только у купца, но ему посчастливилось. Что именно ему посчастливилось, он мне сказать не успел. Сразу за площадью мы наткнулись на двоих обычно, по местным меркам, одетых джентльменов. Один из них деловито, без суеты, худого слова не говоря, тут же сунул ножиком парню в грудь, от чего тот без звука стал оседать. Что делал второй я не знаю, потому как в голове коротко бумкнуло, и когда я открыл глаза, я уже был, как доктор Гарбо и рекоммендовал, в прохладном, тёмном помещении. Вот только голова опять болела и опять мутило. Сесть бы, а лучше прилечь, да вот только руки стянуты за спиной, да так, что стоять приходится наклонившись вперёд.
Г-образное в плане помещение было подвальным: ни одного окна, и стены сложены из массивных каменных блоков, влажно отблёскивающих в свете масляных ламп. Длинная и более широкая часть этого подвала, в которой я был подвешен у одной из стен, была где-то метров пять на четыре. У стены напротив стоял стол, освещённый сразу двумя лампами в подставках. Один из сидящих за этим столом деловито перебирал бумаги, второй же, сложив руки, как ученик начальных классов на парте, смотрел на меня. Оба были в совершенно киношного типа монашеских балахонах, или как они тут правильно называются. Только капюшоны откинуты. Сбоку от меня стоял ещё один тип, но уже не в монашеском. Он, как я шевельнулся озираясь, поднёс огонь лампы к самому моему лицу, чуть не опалив брови, и хрипло сообщил монахам:
- Очухался он.
- Мы видим, - отозвался наблюдавший за мной. - Можно начинать. Ружеро Понтини, слышишь ли ты меня?
- Я слышу тебя, Каа. - не то, чтобы мне не было страшно - ещё как было! - просто я понимал: всё, каюк. Запытают до смерти, изомнут, как цвет, этим ведь уродам пересуда нет. Надеяться не на что. От обиды хоть волком вой. И ведь только жизнь стала налаживаться. Вот тебе и второй шанс. Недели лишней не прожил. Да лучше б вообще не воскресать, чем живьём сгореть!
Монахи моей шутки юмора не поняли, никак не отреагировали, но ответ старательно записали.
- Я - старший дознаватель святой инквизиции брат Альфонсо, - голос был ровный, безразличный. Опытный, наверное, сука. Нет, не брат ты мне. - Это дознаватель брат Бартоломео. Ружеро Понтини, ты обвиняешься в преступном сговоре против матери нашей святой католической церкви и соучастии в заговоре против её главы, его святейшества папы Урбана IV.
- Ружеро Понтини, - вступил Бартоломео. - Что ты можешь ответить на эти обвинения?
- Дяденьки, - заголосил я. - Вы что? А-а-а-а! Больно, дяденьки! Какие зап... зав... сговоры? Ай-яааай! Вы что, дяденьки, милые, пустиииите! Больно!
Бартоломео кивнул типу, стоящему рядом и тот толкнул меня в спину, от чего руки мои пошли за спиной вверх, выворачивая плечи из суставов. Но боль была не только и не столько от этого, сколько от недозажившего перелома. Я просто чувствовал, как ломается всё, что мои бедные фибробласты наработали за эту почти неделю.
- На вопрос отвечай. - буркнул палач.
Да подавитесь!
- Не виноватый я ни в чём! Ай, дяденьки, больно же! Я всегда был, есть, и буду верным сыном нашей матери... католической церкви, и пламенным приверженцем его святейшества. Все обвинения против меня - это гнусная ложь и клевета врагов. Я не сделал и никогда не сделаю ничего, что пошло бы во вред Святому Престолу. Да вот прямо сейчас я бы осенил себя крестным знамением, что говорю истинную правду, да только вот руки связаны... Может, развяжете? И ноги. Куда мне бежать? Да и зачем? А, главное, от кого? Не от вас, святых братьев, же! Мы с вами по одну сторону... ну, битвы добра со злом. Я свой, я ваш!
- Ружеро Понтини, - Альфонсо спокойно дослушал меня, прежде, чем заговорить самому. - Ложь не поможет тебе. Мы хотим установить истину, и мы её установим.