— А твою Жозефину? — ощетинивая слово «Жозефина», выталкивает мать.
— Моя Жозефина — существо мыслящее, тонкое, она и своим умом доберетсь, такой ликбез ее тольк покарябайт, — уверенно отвечает тетя Люба и подбородком указывает на меня, — а Нику-ля, смотри, и встала-т как для наибольшего удобства демонстрации!..
Я не понимаю, на что она намекает, но чувствую в своей позе какой-то чудовищный смысл и поскорей отстраняюсь от стола.
— Ну, девочки, вам со стороны, естественно, видней. Бейте, коли уж замахнулись, образно говоря.
— Никанора, — с шутливой торжественностью приступает к делу тетя Лёка, усаживая меня возле себя на диван, — поведай нам, майне кляйне, знаешь ли ты, откуда берутся дети?
Я уже смекнула, что речь пойдет об этих делах, но нести малышовую чушь о капусте и аистах не собираюсь.
— Догадываюсь, — говорю я.
— А что я те говорила, Надьк? Рано! Гляди, как бы не поздно!
— Так вот, Ника, откровенно говоря, именно для того, чтобы ты не догадывалась ошибочно и не понимала превратно, мы и затеяли этот разговор.
— Никуля, — прочувствованно и осторожно произносит тетя Люба, — ты уже большая, за тобой скоро мальчики будут ухаживать. Так если кто из них те скажет: «Давай, Никуля, сделайм ребеночка», ты смотри, не соглашайсь.
Нужно будет прожить целую женскую жизнь, чтобы удостовериться, что никакой мальчик, начиная отношения с девочкой, не сделает такого предложения. Может быть, такое и говорится в многодетных семьях, когда дело идет о следующем ребенке, но матерью-героиней мне не бывать.
— Что ты сразу о ребеночке, Любхен, — вмешивается тетя Лёка, — она еще не представляет себе, что, куда и как, не знает, каковы механизмы.
И «механизмы» деторождения, стыдные и бесстыжие, приманчивые и омерзительные, обжигающие и ознобляющие, открываются мне полностью за какие-нибудь полчаса при помощи голых анатомических терминов и бесследных рисунков черенками ножей по клеенке.
Я давно подозреваю, что тайны этих дел кроются в чем-то похожем, давно ловлю обмолвки взрослых и читаю стенопись дворов, понимаю, что недаром в книгах нельзя бесконечно наслаждаться сценой пламенного свидания: обязательно погасят свет, — и меня не слишком поражают откровения сестер, но зато потрясает сообщение, что это делают и делали всегда и все. Так потрясает, что я переспрашиваю:
— Правда? Все-все взрослые?
— Все, у кого есть дети, — затрудненно отвечает мать.
— У многих наших учительниц есть дети. Выходит, они тоже?
— И они.
— И дядя Саша? — (Это брат отца).
— Конечно, ведь у него Славик и Ниночка.
— И у товарища Сталина — сын и дочь. Неужели и он?
— И он. Он человек, и ничто человеческое, как то и подобает гению, ему не чуждо.
— А скажите, это без ничего делают, или как? В ночнушке?
— Уж как придется, — говорит тетя Лёка, — по обстоятельствам.
— Лучше в ночной рубашке, — быстро произносит мать.
— Постой, но для этого же ночнушку придется задирать. Страшно некрасиво и стыдно, так нельзя! Ну, ничего, я, когда буду это делать, надену халат. Его расстегнешь — и все.
— Вот чего, девочки, я боялась, — заявляет мать. — Она уже прилагает все это к себе. У тебя еще до этого нос не дорос. Открыли, можно сказать, шлюзы!
— Ничего не поделайшь. Начала, так терпи.
— Удовлетворяй здоровое отроческое любопытство, — поддерживает тетя Лёка.
— Мама, если все это делают и если я у тебя родилась, значит, и ты с папой этим занималась? — задаю я, наконец, вопрос, который возник первым, но на который я не сразу решилась.
Она опускает глаза в только что налитую рюмку, багровеет, но деваться ей некуда.
— Да, и я, — чуть ли не со скрежетом выдавливает она.
— Один раз, чтобы меня родить? — надеюсь и помогаю я.
— Х-ха! Понимайт она что-нибудь! — смеется тетя Люба. — Стоит ради одного раза замуж ходить! Считайшь, это делают тольк чтобы вас, гниденышей, наплодить? А удовольствие — шиш? Нет, видно, словами это не объяснить! Одна жизнь научит!
Понимая, что спрашиваю уж совсем непозволительное, я все же говорю:
— Мама, а ты в ночнушке это делаешь?
Мать резко отворачивается:
— Ну, знаешь! Посади свинью за стол!..
— Надьхен, не сердись, на то у нас и девипшик, — вступается тетя Лёка, — девишник просвещения.
— Видишь ли, Ника, — выправляется мать, — когда мы завели об этом речь, я, собственно говоря, и опасалась, что ты внезапно возомнишь себя совсем взрослой. А между тем, к твоему сведению, это от тебя еще очень и очень далеко. Для этого надо хорошо кончить школу, поступить в институт, получить профессию, а не тужиться стать вровень со взрослыми женщинами, которые только случайно удостоили тебя откровенным разговором и предупредили о возможных опасностях этого. Учти, это ни в коем случае не будет главным смыслом твоей жизни. Есть, без сомнения, дела поважней. И твое дело — учиться, слушаться старших и во всем помогать им.