Где Сафир? Уцелела ли она в этой суматохе? Сохранила ли рассудок?
Но некогда, некогда... тучи почернели. Внезапный грохот заставил некоторых лошадей встать на дыбы.
Тишина. Абсолютная, такая нереальная, будто он оглох.
Минута тишины.
А потом резко хлынула вода.
Это был даже не ливень; это был потоп. Одежда моментально вымокла, и копыта лошадей разбрасывали во все стороны грязь.
-- Мы не сможем долго ехать! -- крикнул Сунгай, ехавший по правую сторону от Острона. Острон, не оборачиваясь, ответил:
-- Но мы должны отъехать как можно дальше от города!
-- Одержимые тоже не смогут преследовать нас, -- услышали они сквозь рев ливня голос Лейлы. -- Халик потерял сознание! Нужно срочно перевязать его рану!
Острон загнанно оглянулся. Несколько всадников мчались следом за ними, но из-за густой пелены дождя он мог рассмотреть только ближайших из них.
Ни Сафир, ни Абу Кабила среди них, конечно, не было.
Он сам не заметил, как одними губами повторяет, будто заклинание: "Мубаррад, сохрани ее".
-- Я вижу утес! -- раздался голос джейфара. -- Если мы не заберемся на него, окажемся по колено в воде!
-- Хорошо, остановимся там! -- крикнул ему Острон и пришпорил коня. Бег лошадей тем временем понемногу замедлялся: копыта вязли в грязи. На их счастье, утес, о котором говорил Сунгай, был не слишком далеко. Это была здоровая скала, изъеденная ветрами, она стояла на каменистом плато, на которое люди завели лошадей. Ветер становился все сильнее и сильнее, и ливень пронзал их стрелами воды; оставшись без наездников, лошади большей частью улеглись на камень. Кто-то из людей устроился рядом с животными, Халика бережно сняли с коня и уложили на чей-то бурнус под прикрытием нависающей скалы. Он так и не приходил в себя; Лейла осторожно распорола мокрую рубаху, с помощью Хансы подняла кольчугу. Острон еле поборол желание зажмуриться: на животе Халика была ужасная рана, хлюпавшая кровью.
-- Ассаханы среди вас есть? -- крикнул Сунгай, обводя взглядом уцелевших людей. Один из них поднялся на ноги, подошел к ним.
-- Я ассахан, -- сказал он хмуро. -- Кое-что смыслю во врачевании. Это ведь тебе было нужно?
Сунгай молча кивнул в сторону великана. Острон опустился на колени возле темноволосой головы Халика; рядом с ним села Лейла, мягко положила ладонь на его плечо. Ассахан склонился над слугой Мубаррада, и его лицо потемнело.
-- Он не жилец, -- сказал он, выпрямляясь. -- Я ничего не могу сделать, прости. Раны, нанесенные в живот, вообще обычно смертельные... а это... именем Ансари, я не хочу даже знать, что за тварь сделала это.
Веки Халика еле заметно дрогнули. Острон резко нагнулся над ним.
-- Халик?
-- Я же... говорил... -- прошептал слуга Мубаррада. -- Глупый... мальчишка.
Сунгай сделал знак; ассахан, вздохнув, пошел прочь. Острон, чувствуя, как что-то болезненно сжимается внутри, не сводил взгляда с бледного лица Халика.
-- Я знал... -- говорить тому было трудно, но он из последних сил выдавливал слова одно за другим. -- Что умру. Я... молю Мубаррада... о том, чтобы... он даровал тебе... удачу, Острон... На моих плечах... лежала большая ответственность. На твоих... еще больше... неси ее... с честью.
-- Я не опозорю ни тебя, ни чести своего племени, -- тихо отозвался Острон.
-- И всегда помни, -- уголки губ Халика чуть приподнялись. -- Люди умирают... и будут умирать... но мы умираем... здесь и сейчас... для того, чтобы завтра взошло солнце... и наши дети могли ничего не бояться.
Он вздохнул, и его большая ладонь медленно соскользнула с груди.
Острон замер.
Вокруг бушевала стихия, но как-то уже не так... небо больше не ярилось, выплескивая на Саид свою ненависть.
Небо плакало.
Чья-то теплая рука вновь коснулась его плеча. Острон продолжал смотреть на лицо Халика, где каждая черточка была ему так хорошо знакома, и... но чего-то в этом лице уже не хватало до прежнего Халика.
Хоть он и улыбался.
-- Ливень стихает, -- еле слышно за спиной Острона произнес Сунгай. -- Как только он закончится... я пошлю Хамсин и других птиц на разведку. Долго здесь оставаться мы не можем.
Острон молчал. Колени его упирались в холодный мокрый камень. С волос что-то капало; текло по лбу, щекам, подбородку и капало. Теплая ладонь по-прежнему лежала на его плече, но он не осознавал этого.
-- Надо... похоронить его, -- негромко сказал Ханса. Кто-то шикнул на него; но мальчишка упрямо добавил: -- Не оставлять же... так.
Острон медленно поднялся на ноги. Постоял, опустив голову.
-- Ханса прав, -- глухо произнес он.
Они молча смотрели, как он обернулся, наклонился за валявшимися на камне ятаганами Халика. Ливень окончательно стих, и пустыня настороженно замолкла, вся вымокшая, грязная, напуганная. Ладонь Острона скользнула по одному из клинков; ничего не говоря, он пристроил его на своем поясе, с другой стороны от ятагана Абу.