Когда они шли по узким улочкам сабаина, Абу Кабил, оказавшийся рядом с Бел-Хаддатом, лукаво осведомился:
-- Значит, в сабаинах тебя зовут Вороном?
-- В разных местах меня зовут по-разному, -- отозвался тот с каменным лицом. -- На западе я больше известен как Ворон, в Визарате меня знают, как Кваддару -- из-за моего меча. В далеких деревушках у Внутреннего моря меня называют Пумой.
-- Никогда не задерживаешься на одном месте, значит.
-- Как ты мог заметить, ассахан, -- угрюмо сказал Бел-Хаддат, -- у меня просто дар -- вызывать к себе неприязнь.
-- Может, стоит сделать лицо попроще, -- радостно предложил ему Абу Кабил. -- И люди к тебе потянутся! ...И кваддару свою убери.
Холодный острый кончик медленно убрался назад под полу черного бурнуса.
-- Со мной лучше не шутить, -- предупредил Ворон.
-- А то что?
-- А то все узнают, из чего ты сделан, -- еле слышно прошипел тот.
Этот разговор слышал Острон, шедший позади; про себя нари почти недоуменно подумал: "ну и ну, этого Бел-Хаддата даже Абу не в состоянии смягчить своим добродушием".
Неудивительно, что на постоялом дворе не было ни одного путешественника, кроме них: лишь местные сидели здесь по вечерам, чтобы обсудить свои дела за чашкой арака, а этот вечер грозил быть особенно шумным. Постоялым двором владела бойкая пожилая женщина, "Марьям, вдова Карима", как она представилась им; она же и пожаловалась, что когда-то, во времена ее юности, через сабаин Кафза путешествовало много народа, в Умайяд и оттуда, а теперь все сидят по домам. Ее трактир был велик, но госпожа Марьям заявила, что в прежние-то годы бывало и такое, что комнат не хватало. Звучало почти что неправдоподобно: впервые с тех пор, как они жили в Тейшарке, Острону досталась отдельная комната, и всем его спутникам тоже. Кроме Исана: хотя госпожа Марьям удивилась и, кажется, подумала что-то не то, они настояли, чтобы Исан делил комнату с Абу Кабилом.
По комнатам, впрочем, сидеть никто не собирался. Элизбар с постной миной уже устроился на табурете в большом круглом зале первого этажа, а рядом с ним понемногу собирались люди; Острон и Ханса, переглянувшись, дружно фыркнули. Остальные расселись за столиками, и громогласно вещал о чем-то Абу Кабил, обращаясь к благодушному Анвару, а Дагман закрыл лицо ладонью в жесте, который передавал что-то наподобие "я вообще не с ними". Собственно говоря, на втором этаже постоялого двора остаться пожелал только Исан, даже Бел-Хаддат, нахохлившись, сидел в темном углу в одиночестве.
Острон, с утра желавший поговорить с Леарзой, отыскал молодого китаба и сел рядом; Леарза сидел на длинной скамье у стены, за столом, и уныло вертел в руках пиалу. Не успел нари ничего сказать, как тот сам заговорил с ним:
-- На самом деле, наверное, господин Юсуф был прав, -- уныло произнес он. -- Я не солдат, я всю жизнь просидел в родном сабаине и, скорее всего, буду вам обузой.
Помолчав, Острон мягко ответил ему:
-- Если ты хочешь остаться здесь, мы не будем возражать. Конечно, господин Михнаф велел тебе идти с нами, но в конце концов, он не сказал, почему. И все-таки я не думаю, что ты будешь обузой, Леарза. -- Он вздохнул. -- Иногда люди, которые кажутся бесполезными, в итоге приносят пользы больше остальных. ...А ты вовсе не бесполезный.
-- Так может показаться, -- сказал Леарза, -- но рядом с тобой я никчемный. Ну, я могу устроить пару взрывов, только все это ерунда по сравнению с твоим Даром.
-- Ты умеешь стрелять из арбалета, -- возразил Острон.
-- Ага, -- мрачно согласился китаб. -- Долго перезаряжать, и дальность у него значительно меньше, чем у лука. А с луком управляться у меня никогда не получалось.
-- Зато, как я слышал, арбалетный болт может даже пробить лист железа.
-- С близкого расстояния.
Тут с другой стороны к ним подошла Лейла и опустилась рядом с Остроном; тот немного растерялся, обнаружив себя тесно прижатым к ней. С другой стороны сидел Леарза, и отодвигаться к нему было как-то глупо. Девушка поставила перед собой пиалу с мутно-белой жидкостью.
-- Госпожа Марьям сказала, что у них есть музыканты, -- мило сообщила она, -- что попозднее, когда Элизбар закончит, они будут играть.
Острон сердито посмотрел на нее: ему казалось, что такие глупости сейчас неуместны. Леарза продолжал вертеть свою чашку, давно опустевшую, и молчал, и уж ему-то наверняка не до танцев, о которых мечтает Лейла. Но никакой взгляд, наверное, не мог заставить ее угомониться; Лейла склонила голову набок и добавила: