-- Не знаю, кто тебе такое нарассказывал про былые времена, -- осторожно ответил Элизбар, -- но я тебе скажу, женщины -- это не вещи, чтобы владеть ими. А что до моих отношений с Лейлой, они тебя не касаются. Кто ты вообще такая?
Смех. Только лицо этой женщины осталось неподвижным, и черные глаза по-прежнему без улыбки смотрели на него. Элизбар почувствовал себя так, будто что-то должен срочно вспомнить и не может.
Как на подбор, снова прозвучал бесплотный голос, один глупее другого. И ты ничем не лучше, Одаренный Ансари. Как будто вы сможете одолеть темного бога!
Он окаменел.
Вы будете уничтожены, добавил голос. По одному, сначала мои слуги перебьют всех, кто близок вам, и эту женщину тоже. Я позабочусь о том, чтобы она погибла на твоих глазах, чтоб ты до самого последнего момента мог видеть ту, которую так желаешь получить. А потом я доберусь и до вас. ...Да, быть может, ты предпочтешь убить ее собственными руками, Одаренный Ансари?
-- Заткнись, -- чувствуя, как гнев охватывает его, выдохнул Элизбар. -- Заткнись и убирайся. Что бы ты ни говорил мне, я не поддамся тебе. И не надейся, что я позволю тебе причинить ей вред. Никогда!
Что это, ты напуган? Голос стал вкрадчивым. Давай, Одаренный Ансари, проснись в холодном поту, помни: все вы уязвимы перед темным богом, все рано или поздно подчинитесь моей воле.
Фигура женщины по-прежнему сидела перед ним, но застыла, словно статуя: это была не настоящая женщина, и Элизбар уже знал. Это сон. Всего лишь сон... надо проснуться. Надо...
Он отчаянно попытался встать с места, убежать прочь; ноги не слушались его, да и были они вообще?.. Он не ощущал своего тела. Тихий смех снова звучал в голове, холодный смех существа, которое не было ни мужчиной, ни женщиной, бесплотного духа, но тем не менее опасного.
Быть может, именно острое чувство опасности, вспыхнувшее в нем, и сыграло свою роль: Элизбар резко дернулся и открыл глаза, стукнувшись обо что-то локтем.
Вокруг стояла тишина, но совсем не такая пугающая, как во сне. Еле слышно шебуршал ветер, гонявший по хамаде песок и мелкие камушки, и изредка разносился по пустыне треск не выдержавших сильного перепада температуры скал. То переступит с ноги на ногу сонная лошадь, то пошевелится во сне кто-то из людей; свои звуки издавало и пламя, которому сидевший на карауле Острон скармливал сухие веточки горады.
Они вставали лагерем уже в пятый раз, за это время успев проехать немалое расстояние по южной части Саида, омертвелой и пугающей; несколько раз на них нападали одержимые, но все это были жалкие небольшие кучки безумцев, не идущие ни в какое сравнение с той толпой их, которую они разбили в первый же день. Ни единого марида, не говоря уж о долгарах, с ними не было. Сунгай как-то высказал опасение, что слуги темного бога еще покажут себя, заманив Одаренных вглубь подвластных им земель, туда, где влияние их господина сильнее.
Элизбар, которому стало холодно, приподнялся на своем месте и оглянулся. Все было спокойно; еще шестеро стражей из числа подчиненных Алии несли караул на краю лагеря, как и договаривались: шесть-восемь обычных воинов стоят на страже вокруг стоянки, а один из пятерых Одаренных непременно сидит у костра. Острон и Сунгай обычно оставались сидеть в одиночку, тогда как с остальными обычно сидел или Исан, чувствующий врага на расстоянии, или один из двоих Северных стражей, у которых был талант чуять маридов.
Острон заметил движение в стороне от костра и повернул голову. Элизбар поежился, потом все же встал и подошел к молодому нари, понимая, что должен рассказать о своем сне.
-- Все в порядке? -- тот будто почувствовал неладное.
-- Он разговаривал со мной во сне, -- хрипло ответил ассахан. Пламя испускало приятное живое тепло, согревая его, и понемногу становилось как-то легче.
Острон нахмурился, глядя на танцующие язычки огня.
-- Теперь и ты... -- пробормотал он. -- Остался один лишь Ханса. Боги милостивые... он действительно обратил на нас все свое внимание. Боюсь, дальше будет только хуже.
Элизбар настороженно оглянулся.
-- Даже мы, Одаренные, можем слышать его. Острон, не значит ли это, что другие в еще большей опасности?
Тишина. Смуглое лицо Острона потемнело, и свет костра заливал его щеки темно-багровым.
-- Возможно, -- глухо сказал он. -- Но ведь все мы знали, на что идем.