А потом ты умрешь, потому что все люди умирают.
— Мне все равно теперь, — возразил Леарза. — Если таково мое будущее, то я встречу его. Все равно ничего изменить нельзя, ты сам говоришь это.
А ведь это страшнее всего! Знать, что произойдет, предвидеть смерть и разрушение — и только быть в состоянии бессильно ожидать развязки!
— Сейчас я ничего не знаю, — сказал Леарза. — Я не знаю, как это. — Он обернулся, оглядываясь. — Эй! Эль Кинди! Проклятый ублюдок, ты здесь?
Тишина была ему ответом.
— Не скрывайся от меня, — уже тише добавил он. — Я знаю, ты где-то здесь, мерзавец.
Не зови его, он не слышит тебя.
— Что, ты занял его место?
Возможно, уклончиво ответил голос.
А какая тебе разница? Ведь ты в любом случае умрешь.
Леарза молчал, остановившись, безвольно опустив руки, склонив голову. Под кедами был бесконечный космос. Где-то далеко мигала красная звезда, казавшаяся почти точкой.
— Я знаю, кто ты, — сказал он.
Голос молчал.
— Ты…
Золотые огни Централа мягко сияли во тьме. Тьма была за окнами; там было холодно, там пронзительно дули зимние ветры, там в промышленных районах машины медленно пожирали человеческие жизни…
Эти мысли в последнее время редко покидали его; и теперь, хотя опять в особняке Кандиано был званый вечер, и беспечные гости пили вино и обсуждали какие-то сплетни, сам хозяин в отдалении от них устроился за низким столиком, приняв свободную позу в кресле, а за спинкой кресла, похожий на безмолвную статую, стоял закованный.
Этот закованный произвел настоящий фурор в Централе; усмехаясь про себя, Кандиано думал: сколь же бедна событиями их жизнь, если они готовы взахлеб обсуждать то, что у одного из них теперь появился слуга-закованный, которого тот держит за равного!
Поначалу, признаться, Кандиано хотел сделать этого человека одним из своих конюхов. Он знал: работа это несложная, и старшие товарищи быстро всему обучат новичка. Однако уже позже, когда он смотрел в черные глаза своего личного закованного, он понял, что такое решение было бы неправильным, и так Мераз стал чем-то вроде его телохранителя. Он действительно, если не брать в расчет его худобу, был высок ростом, жилист и очень ловок, судя по его же рассказам, драться тоже умел. Пусть вряд ли ему когда-либо доведется драться; помимо всего прочего, у Мераза был острый язык. Кандиано быстро обнаружил, что ему нравится разговаривать с закованным.
Сегодня он впервые вывел своего закованного в люди: хотя представлял себе, что повлечет появление бездушного на званом вечере, все же велел Меразу всюду следовать за собой.
Приходившие аристократы и в самом деле поначалу смешно запинались, во все глаза смотрели на смуглого человека в черном, некоторые женщины даже пугались его. Мераз оставался глыбой льда и отвечал им холодным спокойным взглядом, его лицо не менялось, хотя Кандиано прекрасно знал, что в мыслях тот смеется.
Явились, разумеется, и супруги Камбьянико. Кандиано встречал их галантной улыбкой.
— Как видите, дорогой друг, на меня действительно сильно повлияла одолженная вами книга, — сказал он, обращаясь к женоподобному Витале, по левую сторону от которого хлопала глазами, уставившись на закованного, госпожа Камбьянико. — Я отправился в кварталы бездушных и убедился в ее истинности.
— Как это… благородно с вашей стороны, Орсо, — только и нашелся тот.
Кажется, только появление очередного гостя несколько отвлекло всеобщее внимания от Мераза; Кандиано видел этого человека впервые, но с ним вместе по ступенькам поднялся Теодато Дандоло, и он сразу понял, кто перед ним.
— Добрый вечер, господин Кандиано, — поприветствовал его Дандоло, коротко склонив голову в знаке уважения. — Разрешите представить вам моего кузена, Виченте Моро.
Виченте Моро был темноволосый человек с просто-таки каменным лицом, тяжелым взглядом и квадратной челюстью. На своего брата он походил крайне мало; особенно привлекала к себе эта его угрюмость, и Кандиано быстро понял, отчего разговоры о нем не утихают вот уже неделю: никто не мог взять в толк, отчего этот нелюдимый молчун вдруг приехал налаживать родственные отношения.
Поначалу, впрочем, получше изучить этого Моро у него не вышло, поскольку они немедленно оказались окружены людьми, и разговор быстро скатился в светскую бессмыслицу, так что Кандиано и ушел опять в тень, как почти всегда делал на своих званых вечерах (он и не устраивал бы их, если б не привычка).