Клянусь, она говорила мне: «К черту правила, Фиона».
Точно, Мэрилин!
Похоже, я собиралась ехать в Лас-Вегас.
Глава семнадцатая
Блетчли-Парк, июнь 1942
Сильвия
Лейтенанту Тадеусу «Скипу» Миллингтону было около тридцати: красивый, загорелый, ладно сложенный, улыбчивый, обаятельный. Все девушки по уши влюблялись в него. Скип был воплощением богатства, привилегий и американского гламура и, конечно же, довольствовался всеобщим вниманием. Кроме того, обладал остроумием и животрепещущим любопытством. И, как оказалось, еще и добродушный.
Сержант разительно отличался ото всех: смуглая кожа, черные волосы и темные, как угли, глаза, которые поблескивали, когда он был весел или зол. Он был ниже лейтенанта ростом, но широкий и сильный, со слегка раскосыми глазами и высокими скулами. Мужчина не был похож ни на кого из тех, кого я когда-либо встречала, и казался диковинным со вкрадчивым, молчаливым, настороженным взглядом, который ничего не упускал из виду.
— Сильвия — один из наших лучших лингвистов и криптографов, — заявил бригадный генерал Тилтман во время представления.
Он не мог не заметить удивления и изумления американцев, однако оставил без внимание и то, и другое.
— Ранее девушка занималась немецкими шифрами, а теперь приписана к 7-ому домику и японской группе шифровальщиков, где будете работать. Она покажет, что к чему. Ладно, оставляю вас в ее надежных руках. Всего доброго, господа.
Бригадир зашагал прочь, его мысли были заняты более неотложными делами. Задача состояла в том, чтобы объяснить американцам суть нашей работы. Казалось удивительным, что хоть раз я могла говорить свободно.
— Вы их ведущий криптолог, правильно понял?
Выражение лиц американцев было недоверчивым, поэтому мой энтузиазм приутих.
— Это что, шутка-прибаутка? — спросил лейтенант, взглянув на молчаливого сержанта. — Тилтман пускает нам пыль в глаза? Она выглядит как дитя. Без обид, мэм, — и повернулся ко мне, в то время как я молча кипела от ярости.
Важно понимать, что в сорок втором году Блетчли отличался от других военных мест и всего мира в целом. Здесь женщины работали наравне с мужчинами, в равной степени разделяли тяготы ночной смены и ответственность за напряженную работу. Я уже привыкла к их почтению и уважению. Эти янки испытывали мое терпение.
— Вы свободно владеете немецким и японским языками? — Лейтенант, в тоне которого слышался явный скептицизм, обратился ко мне.
Поэтому, вместо того чтобы вести себя по-британски и ставить светоч под сосуд, я встала перед ним.
— Да, все верно, — ответила резким голосом, который, как подозреваю, звучал скорее как у Вивьен Ли, моей любимой актрисы: я трижды смотрела в кинотеатре фильм «Пламя над Англией» и дважды — «Унесенные ветром». — А еще говорю и читаю на греческом, современном и древнем; латыни, конечно; англо-саксонском, французском и русском. Здесь находится Правительственная школа кодирования и шифрования, а не секция для бойскаутов.
Лейтенант моргнул, затем разразился хохотом.
— Вот это поворот! Как удается справляться со всем этим, милочка?
— Благодаря бесчисленным часам учебы, — я дала весьма нудный ответ. — И предпочитаю, чтобы ко мне обращались как к помощнице командира отделения Вудс, либо ПКО Вудс, а если эти слова слишком сложны, просто Вудс. Сэр.
Он склонил голову, от смеха голубые глаза заискрились.
— Мои извинения, мэм. Ohayou gozaimasu. Ogenki desuka?2
— Genki desu. Arigato, lieutenant-san3. И в ответ на вопрос скажу так: я вижу закономерности в языках, поэтому меня выбрали для изучения японского. За одиннадцать недель выучила.
Лейтенант заухмылялся.
— Вот это да. Мой отец был дипломатом в Токио, так что пришлось учить язык по старинке. Полагаю, Вы профи. Начнем же, ПКО Вудс.
Я отрывисто кивнула, все еще довольно раздраженная, а когда повернулась, сержант ухмылялся: его лицо озарилось весельем. И Боже, как все переменилось! Темные красивые черты преобразились, а когда я покраснела, мужчина подмигнул.
Пришлось отвести взгляд.
Действуя в рамках инструкции, я провела их по всему поместью, показав все, что разрешил бригадир Тилтман: от домиков до церкви, конюшни и коттеджа, где хранились бомбэ машины, огромные британские электромеханические устройства, запрограммированные на расшифровку немецких кодов и созданные инженерами Почтового ведомства. Также имелось разрешение обсуждать 7-й Домик, что казалось очень странным, ведь я никому не смела рассказывать о работе. В БП даже не рекомендовали разговаривать с людьми из других отделов. К конфиденциальности относились серьезно — неосмотрительность могла стоить жизни.
Пока мы шли по бетонным дорожкам между уродливыми хижинами Ниссена, американцы внимательно слушали и задавали интересующие вопросы. Отрадно было чувствовать, что тебя воспринимают всерьез, особенно после не важного старта. Мало того, Гарри и мои родители думали, что я вступила в Женскую вспомогательную военно-воздушную силу, чтобы стать не более чем клерком. Каждую неделю я писала родителям дежурное письмо, заполняя две страницы и ничего не рассказывая. Не могла поведать собственной семье, людям, которых я любила, что моя роль была значительна, однако была в состоянии показать этим американцам.
Одно из главных отличий моей работы от расшифровки немецких кодов заключалось в том, что японские военно-морские коды являлись в основном «книжными» шифрами: обычные слова и фразы заменялись группой цифр или букв, а оставшийся текст на ромадзи шифровался символ за символом. Если кому-то везло, то можно было получить захваченную кодовую книжку, если нет, то приходилось потрудиться, чтобы разгадать ее с помощью частотного анализа, но на самом деле взломать их было довольно просто.
Немецкие же коды использовали механическое шифрование — пресловутые машины «Энигма» и «Лоренц». А это требовало совершенно иного подхода, которым занимался мистер Алан Тьюринг и его вычислительные дешифровальные машины. Криптограф был не слишком любезен со мной, однако уверяли, что он просто гений.
Когда я попыталась расспросить американцев об работе на станции ХИПО, они переглянулись меж собой и замолчали. Я бросила на них нетерпеливый взгляд.
— Разве не для этого вы здесь? Чтобы поделиться сведениями? Поверьте, если б я говорила так откровенно с кем-то, еще и без разрешения, меня бы отправили в тюрьму на четырнадцать лет, что будет вполне заслуженно. В конце концов, мы на одной стороне.
Я верила в сказанное, хотя к тому времени уже избавилась от наивности и понимала, что знание — это тоже сила: расшифрованный код мог означать разницу между жизнью и смертью для тысяч моряков в Тихом океане.
— Аргумент засчитан, — сказал лейтенант. — Спрашивайте, и я отвечу на те вопросы, на которые смогу.
— Справедливо. — Я довольно равнодушно улыбнулась.
Так у нас состоялся откровенный и честный обмен информацией.