Джо вглядывался в темноту, но теперь окинул меня взглядом.
— Как дела?
Я поерзала на сиденье и прикрыла рот ладонью, зевая.
— Пока держусь.
Приоткрыла окно на дюйм, надеясь, что прохладный воздух снимет усталость. Когда я ехала одна, то подпевала радио, чтобы бодрствовать, однако Долли спала, так что об этом не могло быть и речи.
— Пожалуй, стоит сделать перерыв, — сказал Джо, зевнув. — Всего на час. Нам обоим нужно немного отдохнуть. Ты займешь место впереди, а я буду спать снаружи.
— Там холодно!
— У моих предков не было ничего, даже одеяла. Все будет путем.
С сомнением посмотрела на Джо, но он выскочил из машины, накинув на плечи одеяло. Я представила каким он был бы двести лет назад: сидит у костра, глядит в пламя, думает о прошлом, таким же вечным и неизменным, как сама земля.
Взглянула на заднее сиденье: Долли крепко спала, дыхание — тихое и ровное. С некоторым усилием ввиду тесного пространства я сняла ботинки и закуталась в пальто, пытаясь устроиться поудобнее.
Я как раз погрузилась в дремоту, когда пассажирская дверь распахнулась, и Джо скользнул на сиденье рядом со мной, примостившись вдоль сиденья и прижавшись своим телом к моему.
— Охренеть как холодно, — пробормотал он.
— Джо! Ты спихнешь меня с сиденья! — зашипела я.
Он обхватил меня руками и прижал к своей груди.
— Держу.
И в течение часа мы спали в объятиях друг друга.
Глава двадцать девятая
Блетчли-парк, Весна 1943
Сильвия
К концу сорок второго года немцы были вынуждены отступить в битве при Эль-Аламейне, и впервые за три года в Рождество зазвонили церковные колокола.
Не могу передать словами, насколько это было важно для всей страны; не могу объяснить, что возникло ощущение, будто в конце этого длинного темного туннеля все-таки есть свет.
Я провела канун Нового года с родителями в Годалминге, и мы все молились о прекращении этого ужасного конфликта.
К весне сорок третьего года поток моих страданий начал понемногу ослабевать, и я наконец получила письмо от Барбары:
Что ж, Вудс, на этот раз я не просто отбываю наказание в КП: меня приговорили к двум годам в тюрьме Холлоуэй, но с помощью нашего приятеля-колониста ходатайствовали о сокращении срока до полугода. В тюрьме я много вязала и познакомилась с очень интересными личностями. Но не беспокойся обо мне, подруга, я обосновалась (в качестве уголовницы!) и работаю Дружинницей в земледельческой армии на ферме в Йоркшире. Как-то тяжко — убирать свиной навоз и доить. Ничто не сравниться с влажным хвостом злобной коровы, обмотанным вокруг лица перед рассветом!
Но на этой работе я хотя бы вижу дневной свет, так что не смею жаловаться. Правда скучаю по тому, чтобы ночевать с тобой, дорогая моя подруга, ибо храпят здесь хуже, чем свиньи, а это о многом говорит! Прежде чем начнешь жалеть меня или нечто подобное, позволь сказать: ничего я менять не желаю и обязательно повторила бы то, что сделала.
Когда эта злосчастная война закончится, мы встретимся снова, как поется в песне.
Всегда твоя подруга,
Выдающийся свиновод
Б x
Я перечитывала написанное пять раз, с каждым разом вникая все больше и больше, и содрогалась при мысли о том, что Барбара провела полгода в печально известной лондонской тюрьме, однако письмо вызывало улыбку. Также осознала, что Скип был вовлечен в это дело гораздо больше, чем говорил, и несомненно являлся «нашем приятелем колонистом». Полагаю, мужчина не хотел обнадеживать и не стал рассказывать, какие усилия прилагал, чтобы помочь девушке. Но теперь она была свободна и все еще могла чем-то помочь во время войны, хотя, по правде говоря, трудно было беспокоиться из-за войны, которая, как я знаю, ужасно осложняет жизнь.
Разумеется, я сразу же написала ответ и при первой же возможности горячо поблагодарила Скипа за помощь Барбаре. Он сначала отнекивался, потом грустно улыбнулся, и свет в его глазах померк. Я поцеловала его в щеку, и он сказал:
— Ну и девчонка.
Он говорил не обо мне.
Последний месяц я почти не видела ни Скипа, ни Чарли, хотя они все еще находились в той же секции, что и я. Количество перехваченных сообщений, а также сотрудников настолько возросло, что пришлось переехать в новое здание, блок Эф. Строение было огромным: довольно пугающее пространство с многочисленными комнатами, отходящими от длинного коридора. Кто-то вскоре прозвал его «Бирманской дорогой».
Это был знак того, что наша работа стала еще важнее, однако источник моих эмоций иссяк. Они пронеслись по поверхности жизни, но вся глубина чувств покинула меня. Когда союзники вторглись на Сицилию, начав освобождение Италии, я ничего не ощутила: ни восторга, ни чувства победы или достижения. Ирония судьбы заключалась в том, что отсутствие энтузиазма помогло лучше справляться с обязанностями: быть более объективной, более беспристрастной. Меня снова повысили, на этот раз до старшего командира отделения. Зарплата тоже немного увеличилась.
Скип и Чарли настояли на том, чтобы взять меня с собой на празднование. Идти на светский раут не хотелось. В конце концов я согласилась, поскольку сил спорить у меня просто не было.
— Боже правый, милая! — воскликнул Скип. — Теперь, когда вижу Вас при дневном свете, выглядите тощей, как бита для стикбола!
Я пребывала в замешательстве.
— Разве летучие мыши7 бывают тощими? Те, что обитают в Кроули-Грейндж, выглядят на редкость упитанными, когда по вечерам порхают по столовой.
Скип засмеялся так сильно, что начал кашлять, и Чарли пришлось стукнуть его по спине.
— Объясни ей! — задыхаясь и махая рукой в сторону Чарли, проговорил он, его лицо побагровело.
Чарли усмехнулся, глядя, как его друг вытирает слезы с глаз.
— Стикбол — это как бейсбол, только дети играют в него всем, что попадется под руку, — объяснил он. — Обычно метловищем или чем-то подобным. Когда я был ребенком, мы использовали ореховый прут и скучивали мяч из оленьей шерсти или шкуры. Создана на основе лакросса, игре, изобретенной моими канадскими братьями тысячу лет назад. Французские священники увидели, как мы играем, и назвали ее «la crosse», что в переводе — «палка».
— Боже, Чарли! Девушке не нужен урок истории! — выдавил Скип. — Ей просто нужно знать, что она тощая, как палка, и мы собираемся ее откормить!
В одном Скип был неправ: знания Чарли о многовековой истории его племени были увлекательны.
— Вы двое создаете прекрасный дуэт, — улыбнулась я. — Вам и вправду стоит выступать на сцене.
— В точку, мэм! — согласился Скип. — На первой же сцене за городом.
Я покачала головой. Он действительно был неисправим.
Позже я удивлялась, почему меня не тянуло к Скипу так, как тянуло к Чарли. Скип был солнечным светом, смехом и энергией, а Чарли — мрачным присутствием, горой, дремлющим вулканом, скрывающим спокойствие.
Я быстро встала, голова закружилась, перед глазами появились черные точки.
Потом — ничего.