Он крепко обнял меня, но горе и утрата сковали слова в горле, и я беззвучно пошевелила губами: «Я люблю тебя».
Мужчина одарил меня коротким, но сладчайшим поцелуем, и ушел.
Я прижала пальцы к губам и молилась, чтобы он не пострадал.
— Вернись ко мне, Чарли, — прошептала я.
Когда я поднялась по лестнице в свою маленькую комнату, Джоан, новая Рен, спала на нижней койке: ноги девушки свисали через край кровати, а храп сотрясал стены. Я передвигалась как можно тише, поскольку понимала, что она, должно быть, вымоталась после ночной смены, поэтому оставила чемодан и прокралась вниз, чтобы написать письмо Барбаре.
В доме стояла тишина, все остальные Рены либо дежурили, либо спали, поэтому я сидела в пустой столовой с высокими потолками и запыленной лепниной и ломала голову над тем, что хочу рассказать своей дорогой подруге.
Я написала длинное письмо, в котором описала чувства, все, что думала, как сильно влюбилась и что она была абсолютно права. Ощущение того, как мое тело, соединившееся с телом Чарли, было так же неописуемо, как она и говорила. Также написала, что Чарли попросил подождать его, а потом подумала, не будет ли это бесчувственным, ведь я знала, как страстно подруга увлеклась Скипом.
Закончив наконец письмо, написала еще одно, еще более длинное, предназначенное Чарли. Понятия не имела, куда его отправят, однако, пока я изъяснялась на бумаге, он должен был оказаться на военном транспорте, который доставит на аэроплан или корабль, что мог находиться или в этой стране, или где угодно. По всей вероятности отправили на Тихоокеанскую войну.
От одной мысли об этом испортилось настроение. Я сложила письмо и сунула его в конверт, понимая, что нет смысла запечатывать, если цензоры прочтут его первыми. Мне сделалось противно от того, что все личные мысли будут прочитаны и осуждены.
Уставшая, с руками, затекшими от долгого письма, я одолжила велосипед у одной из Ренов и поехала в город, чтобы отправить письма по почте.
А потом я подумала, что в последние дни своего отпуска могу навестить родителей. Было бы здорово увидеть их, а наутро смогу успеть на поезд. Знала, что оставаться здесь и предаваться размышлениям — не самая лучшая идея.
Я вернулась на велосипеде в старый унылый Кроули-Грейндж и столкнулась с зевающей, заспанной Джоан, втискивающей пышное тело в форму.
— О, здравствуй. Не знала, что ты вернулась. Хорошо провела время?
— Да, спасибо, — вежливо ответила. — Завтра снова уезжаю, так что до конца недели комната будет в твоем распоряжении.
— Ладно, — добродушно улыбнувшись, сказала девушка. — До встречи.
Я упаковала чемодан еще до ужина и была готова уехать первым делом утром. Я прикрыла глаза, мечтая вернуться в Девон, мечтая, чтобы Чарли был рядом и обнимал меня.
Я так тосковала по нему, что физически испытывала боль. Тосковала по улыбке, мягким губам, добрым глазам, по страсти, которая скрывалась под спокойной поверхностью. Тосковала по тому, как перебирал пальцами мои волосы, когда мы спали в одной постели, и по тому, как сильное тело овладевало моим, когда мы занимались любовью. Не хватало его тепла и уверенности.
Я крепко держалась за его обещания, что однажды мы снова будем вместе.
Война не может продолжаться вечно.
Весна перешла в лето. Барбара писала каждую неделю, но от Чарли я получила лишь одно, коротенькое письмо, в котором мужчина сообщал, что погода стоит жаркая: другими словами, мужчина больше не в Британии. Он писал, что любит. Присланное письмо казалось таким же тонким и непрочным, как бумага, на которой оно было написано. Что толку в любви на войне?
Я злилась на него за то, что его здесь нет, и испытывала отвращение к себе за то, что была такой себялюбивой. Но любовь заставляет верить в невозможное, заставляет хотеть невозможного. До чего же глупа любовь.
По крайней мере, теперь чувствовала я себя получше, не была такой бледной и худой. Все еще принимала таблетки железа и ела печень, когда могла ее достать, хотя еда не доставляла удовольствия. Я бы лучше съела лишнее яйцо, но нищие не выбирают, а расточительность — это почти то же самое, что и быть нацистом.
Складывалось ощущение, что ход войны переломлен. Мы были заняты как никогда — если не больше, — а каждый день появлялись вести, которые вселяли надежду.
В конце июля Муссолини был предан собственной стороной, и я получила пять писем от Чарли в большой связке. В тот день казалось, что я сумею выиграть войну в одиночку.
В письмах он писал о планах на будущее, о доме, который построит для меня своими руками. Он знал, в каком именно месте.
В лесу на небольшом возвышении, сразу за землями Мескваки. Воздух такой чистый, можно заглядывать в соседнее поселение. Внизу расположено небольшое рыбное место, где можем купаться летом. Это всего в паре миль от шоссе между Тамой и Толедо. Родная, я все продумал. Купим пару тяжеловозов и будем ездить по тропам. Многого хочу тебе показать. Как думаешь, мы могли бы вместе открыть конное ранчо?
Да, могли бы! Могли бы!
Каждую минуту тоскую по тебе. Ты мое будущее, Сильвия. И я никогда не перестану смотреть на горизонт.
Всегда твой,
Чарли
ПС. Скип хочет, чтобы я передал привет, однако я отказал, ведь ты моя половинка.
В каждом письме он излагал планы все подробнее и я читала их, пока не выучила наизусть. Будущее стало казаться возможным, реальным.
Шестого августа состоялся бой в заливе Велья: американский флот разгромил японскую колонну, затем вытеснил его с аэродрома Мунда на острове Нью-Джорджия. Я работала над японскими кодами, поэтому знала, что происходит; делалось любопытно, участвовал ли в этом и Чарли. Работа заставляла чувствовать себя ближе к нему. Когда-нибудь спрошу его об этом.
К середине августа я начала подозревать, что мои румяные щеки и хорошее здоровье могут быть вызваны другой причиной: беременностью.
Глава тридцать восьмая
День седьмой, июнь 2019
Фиона
Мадам Жюли прибыла с двумя помощницами и портпледами. Джо заявил, что не нужно показывать, как надевать брюки, и не стал слушать, когда мадам Жюли заговорила о корректировках в последнюю минуту.
Я была бы не прочь показать парню, как надевать брюки, и тут к гадалке не ходи — ясно, что помощница мадам Жюли разделяла мое разочарование.
Грета, моя помощница, расстегнула портплед и осторожно показала второе по красоте платье, которое когда-либо видела. Объясняю: «второе по красоте», так как оригинал был на Мэрилин в фильме «Зуд седьмого года», — культовое коктейльное платье цвета слоновой кости, в котором актриса стояла над решеткой вентиляционной системы метро и оно взлетало вверх, обнажая потрясающие ноги. Мэрилиновское платье.
Декольте было сделано из двух кусков мягкого плиссированного шелка, завязывалось за шеей, оставляя обнаженными руки, плечи и спину. Узкий пояс завязывался сбоку в маленький бантик, а сотни крошечных складочек спускались к икрам, распускаясь по спирали, когда я завертелась перед зеркалом от радости. Они даже нашли туфельки, похожие на мэрилиновы. Я могла бы дать волю слезам, настолько счастью не было предела.