Мы, британцы, затаили дыхание. Никто не знал, чего ждет господин Гитлер. Никто не знал, когда он придет — только тот факт, что это произойдет.
Я отлично сдала экзамены на аттестат о среднем образовании и собиралась провести второй год войны в Оксфорде, изучая современные и средневековые языки с углубленным изучением математики в качестве дополнительного предмета. Знала, что мне понравится там, среди колледжей из возвышающихся камней, состаренных и мрачных; с удовольствием посещала бы занятия, обсуждая сложные идеи с юными единомышленниками; обожала бы прогулки по Изиде и импровизированные лодочные вечеринки. Но совесть была тяжеловесна. Я должна была что-то сделать для военных усилий. Гарри вносил свою лепту, и я обязана была внести.
К этому времени брак с Гарри стал казаться давним сном. Я не видела супруга весь год и даже не была уверена, где он служит. Он получил «крылья» перед Рождеством, и я знала, что он летал на «Хоукер Харрикейн». Его последнее письмо было подвергнуто жесткой цензуре, но я смогла прочесть достаточно, чтобы понять: он получил первый «Супермарин Спитфайр» и был очень взволнован — написал, что «Спит» летает как мечта (и приземляется как утка). Это улыбнуло меня — так похоже на Гарри.
Он дал слово, что скоро увидится со мной, но потом все отпуска снова отменили, и Гарри не мог написать причину. Оставалось только ждать.
Итак, летом 1940 года я лежала на заднем дворе родительского дома. Низкое гудение пчел навевало сон, и непрочитанная мною книга упала на колени. Я смотрела сквозь ресницы на безграничное голубое небо, усеянное перистыми облаками, и задавалась вопросом, где Гарри и думает ли он обо мне.
Я услышала мамин топот по истертым каменным плитам, затем она с тихим вздохом опустилась в садовое кресло. Я лениво приоткрыла глаз и почувствовала укол вины — надо было помочь маме помыть картофель и морковь для ужина. Никто больше не чистил овощи — слишком неэкономно. Но на заднем дворе было так дивно, хоть мама и пожертвовала розами, чтобы освободить место для отвратительного убежища Андерсона, построенного из грязи и гофрированного железа, которое должно было защитить от бомб.
— Есть новости от Гарри? — вопросила мама.
— Да, но все было зацензурено. Такая бессмыслица! — по-детски вспылила я.
— Уверена, у цензоров есть свои причины, — ответила мама, в отличие от меня, более мягким тоном.
— Ну, я действительно…
Я не договорила, так как отец крикнул из окна кабинета:
— Залезайте в бомбоубежище!
— Боже правый! Скажи на милость, что?.. — начала мама.
— Сейчас же!
С колотящимся сердцем я схватила книгу и, спотыкаясь, вошла в душное укрытие, где было полно пауков. Отец отроду не кричал. Он совсем почти не говорил.
— Джеральд, что стряслось? — запыхавшись, спросила мама, колеблясь у входа, в то время как я забралась внутрь, широко раскрыв глаза от удивления.
Отец резко закашлялся, его легкие разрывались; он согнулся, чтобы втиснуться на скамью рядом со мной.
— Немецкие бомбардировщики нанесли удар по одному из наших морских конвоев в Ла-Манше и атаковали верфи в Южном Уэльсе. Кардифф оказались под ударом, погибли портовые грузчики. Услышал по радио. Они могут оказаться здесь в любую минуту, — затем повернулся и посмотрел на меня с жалостью. — Они подняли в воздух Королевские военно-воздушные силы — британские истребители сейчас в небе.
— Гарри…
Я встала, желая отправиться к нему, хоть что-то сделать.
— Сядь! — приказал отец. — Это не поможет.
Я рухнула обратно на скамью, чувствуя дрожь и слабость, с отчаянной потребностью воспользоваться уборной. Но в течение двух часов, я смотрела на простое золотое кольцо на левой руке, пока мы сидели в обжигающей жаре в укрытии, до тех пор пока отец нехотя согласился, что, вероятно, выходить безопасно. Он хотел, чтобы мы спали в укрытии, однако мама настояла на своем. Мы не слышали и не видели самолетов, но страх остался, царапая внутренности, закрадываясь в мозг.
Сидячая война закончилась огненной бурей смертей и разрушений; Битва за Британию по-настоящему началась. Мне было восемнадцать, замужняя, но во многих смыслах все еще ребенок.
Уинстон Черчилль обратился к нации, гулкий голос звучал серьезно и сурово по отцовскому радио:
«Битва за Британию вот-вот начнется. Так давайте соберемся с духом для выполнения нашего долга и будем держаться так, что, даже если Британская империя и Содружество просуществуют еще тысячу лет, люди скажут: „То был их звездный час!“»
Тогда я еще не осознавала, насколько опасным было наше положение. Если бы широкая общественность узнала об этом, то это нанесло бы жестокий удар по нашему духу. Слова господина Черчилля окрыляли, тогда, когда правда могла раздавить. Британское истребительное командование насчитывало шестьсот фронтовых истребителей для защиты всей страны; у немцев было более тысячи трехсот бомбардировщиков, девятьсот одномоторных и триста двухмоторных истребителей, готовых к нападению. Рада, что тогда этого не знала.
И то было только началом.
Изо дня в день немецкие бомбардировщики штурмовали аэродромы истребительного командования. Изо дня в день Королевские военно-воздушные силы вылетали навстречу, доводя себя и самолеты до сверх предела. Изо дня в день насчитывали потери, число летчиков уменьшалось, оставляя пустые сиденья там, где несколько часов назад рассиживались товарищи.
Бомбы обрушивались, когда велась битва за воздух, которым мы дышали. С неба, подобно эпидемии, вражеские самолеты все приближались, приближались, приближались. День проходил за бесконечным днем, и Гарри писал, что ожидание предупреждения с радара еще хуже, чем боевые действия.
Черчилль противостоял словами, ибо это все, что оставалось, пока Королевские военно-воздушные силы продолжали играть роль Давида против безжалостного Голиафа.
«Никогда», — заявлял Уинстон Черчилль, — «в истории человеческих конфликтов еще никогда столь многие не были обязаны столь немногим».
Многие. Немногим. Лишь немногих будут встречать барабан с трубой. Восемнадцатилетние пилоты, которые не состарятся. Я молилась за Гарри.
Во время прослушивания речи премьер-министра я приняла решение. Храбрецы, вроде Гарри, сражались за свободу Британии. Я не могла спокойно отсиживаться три года в Оксфорде, пока другие рисковали своими жизнями. Попросту не могла.
Глава шестая
Строберри-Пойнт, март 2019
Фиона
Я опоздала на смену в закусочной. Андреа, менеджер, одарила меня злобным взглядом, но поскольку не хватало рабочих рук и начиналась вечерняя суета, она не могла меня уволить. Не сегодня.
Каждый, кто думает, что быть официанткой легко, ни разу не работал в этой сфере: подносы с напитками тяжtлые, тарелки с едой горячие. Некоторые клиенты смотрят на обслуживающего их человека свысока; некоторые — откровенно грубы, временами даже жестокие. Лапающие ручонки — хуже всего. Часы работы долгие, зарплата скудная. Вы должны постоянно улыбаться, если хотите чаевых.