— Пётр Михалыч, — представился он торжественно, по очереди пожимая ладони каждому из нашей компании.
Познакомившись, мы, как полагается, предложили деду чарку прихваченного с собой домашнего вина и съестного. Михалыч принял всё с благодарностью, выпил, закусил чуток и занялся расспросами. Кто мы, откуда, бывали ли раньше в этих краях.
Пока Димка дожаривал шашлык, Андрей интересовался, где на речке хороший клёв, чьи это лодки и можно ли позаимствовать одну из них.
— Мои это лодки, берите, — милостиво разрешил старик, опрокидывая вторую чарку. — Только на тот берег не плавайте, а то обратно не вернётесь.
— Это почему? — тут же встряла Ирина. Она была охоча до всяких баек и деревенских легенд, и потому мгновенно навострила уши.
— Лиля там, — буркнул дедок, выковыривая из банки кусок говяжьей тушёнки.
— Что за Лиля? — глаза Ирки загорелись предвкушением интересной истории. Она невольно посмотрела на противоположный берег, который отделяло от нас метров двести воды. Сквозь редкие деревья на фоне золотистого заката просвечивали несколько тёмных строений. То ли дома, то ли сараи — непонятно. — Расскажите, а?
Дедок перестал есть, нахмурился, сплюнул, достал из помятой пачки «Беломор» и, не торопясь, закурил. Потом помолчал ещё, выдерживая многозначительную паузу, и нехотя заговорил.
— На той стороне когда-то давно барин жил. Была у него дочка — Лилей звали. Так девчонка была сильно хворая, хоть и красавица. С головой у неё было что-то. Всё в куклы играла. Говорят, у неё штук триста было этих кукол. Самой девке уж восемнадцать исполнилось, а она всё с куклами в обнимку ходит. Совсем без ума. Барин-то, отец её, чего только ни делал. Лекарей лучших приглашал, колдунов, да знахарей всяких. Любил он очень дочку, хотел вылечить. Наряжал её, драгоценностями задаривал, баловал всячески, даже жениха пытался сыскать, да только зря всё. Лиля, кроме кукол своих, ничего вокруг не замечала. Идет, бывало по деревне, несёт в руках очередную куклу, разговаривает с ней. А чего говорит — не поймёшь, — старик снова сплюнул, словно мерзость какую увидел. — Потом петь начинала. Всех своих кукол она поимённо знала и всегда по имени к ним и обращалась — никогда не путала. Как сумерки начнут опускаться, так и разносится её голосок по деревне…
Старик призадумался, словно вспоминая, потом вдруг запел. Видно, винцо добротное мы с собой привезли.
— Баю, баю, баю, бай,
Кукла Митя засыпай,
Заберу тебя домой,
Поиграем мы с тобой…
Баю, баю, как умрёшь,
Лиле песенку споёшь…
Михалыч смолк, задумчиво уставившись на противоположный берег. Мы все тоже молчали. От заунывного, хриплого голоса старика всем стало не по себе. Ирина даже поёжилась и поспешила прислониться к Димке, испуганно вглядываясь в темноту кругом.
— А почему Митя? — хохотнув, попытался разрядить атмосферу Димка. — Куклы у неё мальчиками были?
— И мальчиками, и девочками… — не поддержав шутки, серьёзно ответил Михалыч. Потом помолчал, вздохнул и продолжил: — Парни-то местные на Лилю засматривались, — крякнув, оборвал он гнетущую тишину. — Уж очень хороша была лицом и фигурой. Русая коса до колен, ладная, как статуэтка фарфоровая. Красавица, аж дух захватывает! К тому же, богатая. Давно бы уж сосватали, да только кто ж бесноватую возьмёт? В общем, приладились парни по-другому с ней любовничать. Поедут на ярмарку, купят там куклу, да ею и заманивают Лилю в лес. Та за ними и идёт — глупая ведь. Парни там всей оравой над ней и хозяйничают. То втроём, то впятером любовничают. Потом куклу дарят, вроде как в насмешку. Так и повелось. Не осталось ни одного деревенского мужика, чтобы Лилю ту не опробовал. Наверное, так и сгинула бы она однажды, если б не барин. Заметил он, что у дочки новые куклы ниоткуда появляются, да послал людей проследить за ней. Те всё увидели, да барину и доложили. Ох, и осерчал он тогда! Повелел схватить насильников, да плетями насмерть забить. Но тут выяснилось, что насильников, почитай, вся деревня. Тогда барин вне себя от горя и ярости приказал деревню сжечь — дома вместе с жителями и куклами этими заодно. Заперли всех людей тогда в хатах — и старых, и малых – всех без разбору, побросали туда кукол, облили брёвна керосином, да и подожгли. Только барское поместье и осталось.
— А что потом? — спросила Иришка, широко раскрыв глаза и почти не дыша.
Пётр Михалыч смял папиросу, хлебнул ещё вина, вытер губы и, кряхтя, потянулся за шашлыком.
— Потом барин очень мучился, — чинно жуя кусок мяса, продолжил старик. — Когда наутро пришёл в себя и понял, что натворил, худо ему стало. Заболел, говорят он. В горячку впал, и спать совсем перестал. Дочка его без присмотра осталась и без кукол своих. Сначала искала она их долго. Не ела, не пила. Целыми днями и ночами бродила по усадьбе и по сожжённой деревне, что-то бормотала и выла в голос словно зверь. Потом начала в золе копаться да вытаскивать из неё кости покойников. Барин, когда чуть оклемался, как-то поднялся к ней на второй этаж, а там везде трупы обгорелые, обряженные в его одежду, да в платья дочки. Драгоценностями увешаны ейными с головы до ног.