– Ты уверена, что хочешь остаться? Я не могу удерживать тебя силой.
– Если нужно, я готова дать письменное разрешение, – все также резко отозвалась девчонка, почему-то сжимая руки предводителя. – Я должна остаться здесь. Мне так сказали.
– Ты что-то слышала в озере? – Атохи тут же напряглась.
– Ничего я не слышала. Я просто хочу остаться здесь, – голос Ванды сорвался, и она ощутила, как нестерпимо защипало в носу.
Внутри все сжалось от мысли о том, что она сама отказывается от шанса вернуться к брату, но что-то непреодолимое велело ей остаться в этой чужой для нее общине. А может это просто была обида на Лисбет.
– Конечно, я позволю тебе остаться, если ты действительно этого хочешь, но помни о том, что, если вдруг решишь вернуться во Вторую Северную, я сразу отпущу тебя.
Солнце доедало остатки снега, кое-где укрывавшего землю, слизывая горячими лучами все то, что осталось от зимы. Степь встретила весну с распростертыми объятиями, пробуждаясь ото сна. Почва просохла быстро и над общиной воцарилась привычная жара. Лес, примелькавшийся за несколько месяцев нахождения во Второй Северной, сменился степной местностью. Никаких сосен и сырого воздуха, лишь пыль и трава, в некоторых местах настолько высокая, что доставала ей до груди. Ванда часто пряталась в ней, уходя подальше от любопытных глаз новых людей, которые теперь её окружали. Часами она лежала в поле, слыша, как неподалеку журчит вода бурной реки, течение которой было слишком быстрым, но даже это не мешало поселенцам купаться в ней. Каменистое дно, устланное гладкой галькой, резко уходило вниз, от чего вода казалась черной, не смотря на ослепительное солнце, которое светило над поселением практически каждый день. Здесь почти не бывало дождей. Неподалеку от берега виднелись маленькие самодельные лодки рыбаков, которые изо дня в день сидели ссутулившись, в ожидании клёва. Рыба была самым частым блюдом, которое подавали в местной столовой и иногда девчонке казалось, что даже компот пропах тиной.
В этой общине все было иначе. Дома были каменными, а люди казались спокойными и умиротворенными. Конечно, ведь поселение находилось вдалеке от незримой границы с Тёмными. Здесь не было пограничного поля, не было патрульных групп и не было звука сирены. Порой это поселение казалось деревушкой из прошлого, местом, случайно затерявшимся между мирами и временем. Люди здесь были загорелыми, темноволосыми, а на головах носили соломенные шляпы, косынки, панамы, любые головные уборы, способные сберечь голову от палящего в небе светила и носили выгоревшую одежду. Простые льняные платья, рубахи и штаны, иногда украшенные тонкой вышивкой по краю подола и рукавов, казались устаревшими одеяниями, сошедшей со страниц учебников истории. Глядя на них Ванда вспоминала, как родители возили её и Феликса на экскурсию в деревню-музей, находящуюся на утесе неподалёку от места, где она жила до недавнего времени. Жители той деревни облачались в народную одежду своего края, когда к ним приезжали туристы, рассказывали местные легенды и водили посетителей по окрестностям, показывая достопримечательности. Девочка вспоминала старую мельницу, на крышу которой они забрались с братом, за что потом оба получили нагоняй, вспоминала холодную воду, в которую ныряла, прыгая с каменного выступа и идеально белую, круглую гальку, которая веками лежала на дне водоёма, полного сверкающей, голубой воды. Казалось, что это было так давно. Настолько, что все воспоминания, непрошенными гостями, вторгались в её сознание, словно откуда-то из сна. Словно этого и не было. Словно она это придумала. Думая об этом, Ванда обнимала себя за плечи, сотрясаясь от беззвучных рыданий, выла, сжимая волосы пальцами, дергая чёрные пряди, чтобы хоть на миг ощутить, что жива, что не сошла с ума, что все это на самом деле было частью её жизни, в которую её душа так стремилась вернуться, но не могла. Тяжёлые двери безысходности навсегда закрыли ей путь туда, где хотелось оказаться больше всего.
Гуляя в своём подсознании тёмными ночами, она закрывала глаза, положив ладони на лицо и представляла в мельчайших подробностях свой дом. Ощущение стен под кончиками пальцев, запахов, наполнявших пространство, звуков, которые хотелось слышать. Все это сложилось в устойчивый образ, укромное место, единственное теперь в её жизни пристанище, имя которому было память. Эти картинки, яркие, кажущиеся реальными, разбивались вдребезги о рассвет, исчезая в тонком покрывале тумана. Против воли ей приходилось поднимать тело с постели и идти в кабинет предводителя.