– Ты не хуже меня понимаешь, что именно присутствие Мари может сыграть нам на руку. Назар самый настоящий урод, но увидев сестру, он может растеряться, – бросил ему вслед Феликс. Крис замер и снова оглянулся. – Она некромант и в случае провала, может спасти нас, подняв мертвецов. Свеча находится рядом с Озером Забвения и силы Мари многократно увеличатся в этом месте.
Кристиан нахмурился, осознавая, что мальчишка прав, но сказать об этом вслух не смог. Хотя бы потому что не хотел тешить и без того раздутое самолюбие Феликса. Потоптавшись на месте, он решительно двинулся в сторону своего дома, но в последний момент круто развернулся и бросился в штаб. Глядя ему вслед, Феликс заулыбался во весь рот и даже немного подпрыгнул от радости. Довольный собой, мальчишка припустил в сторону актового зала, в котором, как он знал находился Якоб.
За последние недели парни сдружились и почти все свое свободное время проводили в пыльной коморке, полной инструментов. Это помещение вызывало в груди Феликса особенный трепет. Казалось, что каждая пылинка здесь напоминала ему о доме. В памяти всплывала гостиная, полная света и искрящаяся теплом и уютом, по центру которой стоял мамин рояль. Каждое утро выходного дня его будили звуки маминого голоса. Спускаясь по лестнице, ступая босыми ногами на покрытые лаком деревянные ступени, мальчишка, как завороженный, затаив дыхание наблюдал за женщиной, подарившей ему жизнь. Мать преображалась, садясь за инструмент, становилась мечтательной девчонкой и закрыв свои ярко-зеленые глаза, цвет которых передался из всех ее детей лишь старшему сыну, касалась клавиш тонкими пальцами, от чего все пространство дома наполнялось еще большим теплом. Иногда он слышал звук ее голоса во сне и просыпался, резко садясь в постели, озирался, словно пытаясь найти ее. Тяжелое осознание того, что сновидение в который раз жестоко обмануло его, опрокидывалось на голову ведром самой ледяной воды.
С того момента, как Феликс оказался в общине, он не смог найти в себе сил сходить на могилу родителей. Ему было стыдно, ведь он знал, что Ванда побывала там и понимал, что стоило лишь попросить Лисбет и та точно позволила бы ему наведаться на кладбище. Но он не смог. Ему хотелось сохранить в памяти нежный голос, мелодичный звук и запах ее рук, подаривших ему столько любви. Ему хотелось помнить мать живой, такой, какой он видел ее в последний раз.
Сейчас он был готов отказаться от чего угодно, лишь бы увидеть теплый взгляд, обращенный на него, когда он из-под палки садился играть. Мать так мечтала о том, чтобы ее талантливый сын связал свою жизнь с музыкой, но Феликс был слишком упрям и твердил о том, что станет тренером, когда вырастет. Она никогда не упрекала его за это и теперь мальчишка винил себя за то, что так и не научился быть таким же понимающим, какой была мать. Что ему стоило, хоть раз сказать ей о том, что он подумает или даже согласится с ней, просто чтобы сделать ее немного счастливее? Разве это было так много? Это было ничтожной малостью, такой простой вещью, которая позволила бы родиться нежной улыбке на самом любимом и дорогом лице в его жизни.
– С тобой все в порядке? – раздался голос Якоба, и Феликс вздрогнул, глядя на друга так, словно тот был призраком.
Не говоря ни слова, мальчишка сел за рояль, открыл крышку и из всех великолепных произведений, которым научила его мать, почему-то вспомнил надоедливый и незатейливый мотив глупой детской песенки про ежика. Якоб молчал, наблюдая за ним. Парень и без того был предельно тактичным, но сейчас, глядя на абсолютно несчастное лицо Феликса, понял, что звуки, наполнившие коморку от стены до стены, были чем-то личным, сокровенным, тем, о чем обычно люди не говорили вслух. Почему-то Строде вспомнил о своем доме. Он редко предавался подобным воспоминаниям, потому что ничего хорошего в них не было. Якоб знал, что числиться пропавшим без вести, а еще знал то, что его родителям, в отличие от родственников многих поселенцев, не стирали память, когда их сын пропал почти два года назад. У них была возможность найти его, но они даже не попытались.
– Почему ты не говорил о том, что играешь? – спросил Якоб, когда его друг закрыл крышку рояля и прислонился к ее поверхности лбом.
– Потому что я не думал, что когда-то захочу это делать по собственной воле, – отозвался Феликс. – Я ненавидел это всю свою жизнь, а теперь ненавижу себя за то, что был таким упрямым ослом.