«Конечно же одна из них».
— Конечно же одна из них. А теперь слушай меня внимательно, потому что повторять я не стану. — Он сделал паузу, чтобы придать вес своим словам. — Я куплю небольшой домик для твоего отца и Норы, — сказал он, подняв руку, чтобы пресечь ее протесты. — Я уже нашел его, Анна, и он недалеко от Рокфилда. Я не стану запрещать тебе навещать их, не беспокойся. Но я не желаю, чтобы под ногами путались инвалиды.
— Кристофер, вы же не хотите сказать… — Фраза сорвалась с ее губ прежде, чем она успела это осознать. Она прижала руку ко рту.
Он молча смотрел на нее и через пару минут заговорил:
— Я вообще не хочу, чтобы твои братья и сестра находились в моем доме.
Потрясенная, с широко открытым ртом, она не могла произнести ни слова. Все, что в ней осталось — это немое недоверие.
— Они могут жить с твоим отцом или отправиться в школу-интернат — решать тебе. Что ты предпочитаешь? — Он подождал ответа, которого не последовало. Честно говоря, он его и не ждал. — Что ж, тогда решу я, — заключил он. — На этом всё, Анна. — Он быстро поднялся. — Завтра я сообщу тебе детали переезда.
К ней вернулся голос.
— Зачем вы говорите мне этот абсурдный вздор, сэр? Вы любите мою семью и никогда не причините им вреда.
«Вы любите мою семью».
Это был первый раз, когда он услышал от нее что-то хорошее в свой адрес, осознал Кристофер. И, по иронии судьбы, это было неправдой.
— О, как же ты ошибаешься, Анна, — пробормотал он. Его голос прозвучал горько даже для него самого. Потому что он никого не любил, и сама идея любви — позитивной, необходимой, даже правильной — вызывала у него какой-то необъяснимый дискомфорт. О да, он испытывал симпатию к паре-тройке людей в этом мире, это правда — симпатию, которая, впрочем, никогда не помешала бы ему добиваться своих целей. (И такова жизнь, Анна. Либо ты побеждаешь, либо проигрываешь.) И он победит этой ночью между бедер своей жены. Потому что если она не сдастся, он приведет в исполнение свои угрозы, как и обещал. Он этого не хотел, но он это сделает. Он будет изводить ее тысячей разных способов, пока она не сломается под его пальцами, как стебель цветка.
— Я вам не верю.
«Значит, ты не умеешь читать по моим глазам».
— Думай что хочешь, — ответил он. — На самом деле, тебе придется подождать лишь до завтра, чтобы узнать, насколько я серьезен. — Его взгляд упал на куклу в пурпурном платье. — Тебе пора повзрослеть, Анна. Но я вижу, ты все еще играешь в куклы. — Он потянулся к фарфоровому личику, улыбающемуся ему со стола.
— Не трогайте ее, — приказала она, и он услышал в ее голосе тревогу.
(Ты уже победил, Кристофер.)
Он взял эту детскую вещицу и пальцем смахнул светлый локон с ее раскрашенного, блестящего лица. Жена не пошевелилась, не подошла ближе, чтобы вырвать куклу у него из рук, но ее лицо исказила напряженная гримаса. Она смотрела широко открытыми глазами. «Это кукла, Анна. Всего лишь чертова кукла, а я твой муж, видит Бог!»
— Немедленно положите ее на место, сэр!
Она хотела, чтобы это прозвучало как приказ, но ему послышалась мольба. Кристофер улыбнулся и почти почувствовал ее боль. «О Боже».
— Анна, ты мало что обо мне знаешь, — мягко начал он. — Позволь мне кое-что тебе объяснить. Как, по-твоему, я оказался там, где я сейчас? Я начинал с самого дна, знаешь ли. Я бы никогда этого не добился, если бы у меня были хоть какие-то моральные принципы или сомнения.
Он посмотрел на куклу в своих руках, словно раздумывая, и нежно коснулся ее лица. Затем он поднял руку и швырнул ее в стену. Улыбка куклы разлетелась на бесчисленные осколки. Звук удара, казалось, заполнил всю комнату.
— Нет! — Анна прижала руки к лицу.
Идеальных черт куклы больше не существовало; они раскололись на разрозненные, неправильные кусочки. У нее остался лишь один слепой, пронзительно голубой глаз, в то время как второй поглотила черная дыра прямо в центре лица.
— Нет… — прошептала Анна. — О, за что?
И в ее глазах в одно краткое мгновение произошла перемена. Одно краткое мгновение — мгновение ока — и кажущаяся ложь стала правдой. Она наконец поверила ему.
— Пожалуйста, Кристофер. — Ее голос стал слабым, подавленным. — Пожалуйста, не вини мою семью. Они ничего не сделали. Мне жаль, что так вышло. Это больше не повторится. Пожалуйста, не надо… — Фраза затихла, перейдя во всхлип. По ее лицу потекли слезы, смешиваясь с мукой. — Видите, я умоляю вас… Теперь вы счастливы? Я сделала все, что вы хотели, сэр… — Она опустила голову, прикрыв глаза рукой.
— Все, что я хотел? Я бы так не сказал. — Внутри него росло торжество победы; победы аморальной, постыдной — даже он мог это признать. Он знал, что его истинный позор заключается в том, что он не испытывает ни малейшего стыда. — Ты постоянно бросаешь мне вызов, и ты это знаешь. Сегодня ты выставила меня на посмешище перед своим дружком. Нет, не говори ни слова, Анна. Раз уж ты не способна удовлетворить те немногие требования, о которых я прошу, я считаю себя вправе поступить так же.
— Я изменюсь, Кристофер. Я изменюсь. Я буду избегать всего, что вас беспокоит. Я… клянусь вам, я…
— Помолчи. Я не знаю, как воспринимать твои слова. Ты уже говорила это раньше, но не сдержала своего слова.
— Кристофер! — Она застыла в отчаянии. — Вы не можете говорить серьезно, не можете! Энтони обожает вас! Вы даже брали его с собой в Лондон на прошлой неделе! Вы бы так не поступили. Я знаю, что вы бы так не поступили…
Кристофер подошел к двери и открыл ее, не обращая на нее внимания. Он собирался уйти, но она приблизилась к нему, протянула руку и взяла его за ладонь. Она прикоснулась к нему — по-настоящему, на самом деле прикоснулась к нему.
— Кристофер! Кристофер, пожалуйста!
Он резко высвободился из ее хватки, но задержался, прислонившись к дверному косяку.
(Видишь, как она уничтожена, Кристофер? Теперь ты можешь просить у нее все, что захочешь. Попроси ее, Кристофер. Попроси ее исполнить любое твое желание.)
— Хорошо, — пробормотал он, словно внезапно переубежденный. — Хорошо, Анна, я дам тебе еще один шанс.
Надежда расцвела на ее лице, словно роза. Она мило осветила ее, и девушка показалась ему еще нежнее, еще прекраснее. Еще больше принадлежащей ему.
— Но ты изменишь свое отношение, — продолжил он. — Тебе нужно будет доказать мне свою добрую волю.
— Докажу, — ответила она, сломленная и возрожденная одновременно. — Не сомневайтесь. Вам не придется на меня жаловаться. Я найму всю прислугу, какую вы попросите. Я больше ничего не буду делать по дому. Я не буду…
«О, Анна. Неужели ты думаешь, что мне есть дело до всего этого?»
— Ты будешь послушной и почтительной.
Это поразило ее, и поразило сильно. В ее глазах вспыхнул остаточный проблеск бунта, но пламя погасло, когда она покорно вздохнула. «А теперь я скажу тебе, чего я хочу на самом деле, моя милая женушка, — подумал он и почувствовал где-то под ложечкой боль, смешанную с нежностью, которую не мог игнорировать. — Свет в твоих глазах погаснет, и их заполнит страх».
— Буду, клянусь вам, Кристофер, я…
— И сегодня ночью ты не запрешь дверь в свою комнату.
Анна замолчала, перестала двигаться, перестала дышать. Застыв от этой мысли, она, казалось, превратилась в мраморную колонну — или, скорее, в кусок мела, готовый рассыпаться на кусочки от малейшего прикосновения.
Кристофер развернулся и ушел, не дожидаясь ее ответа.
Комната, казалось, улыбалась ей своими мягкими пастельными тонами, что было так странно в тот момент, когда все вокруг должно было быть красным, черным, серым, пурпурным. Она посмотрела на Маргарет, разлетевшуюся на куски, и внутренний голос поведал ей историю сломленной женщины.
«…она ходит по комнатам, не замечая людей, которые находятся совсем рядом. Она проводит свои дни, не напевая песен, не глядя на цветы…»
Неужели именно такая судьба ждала ее? Между ее комнатой и комнатой мужа была дверь.
(Но ведь он еще не твой муж, не так ли? Пока нет. Он станет твоим мужем через несколько часов.)