В русском языке есть три наклонения – изъявительное или индикатив (“Северный ветер свищет“), сослагательное или конъюнктив (“Свистел бы северный ветер“) и повелительное или императив (“Не свисти ты, северный ветер!“). В индикативе субъект высказывания говорит о том, что имело место в реальности, что в ней происходило, происходит или будет происходить. Это рефлексивная модальность, модальность факта, она определенным образом скоординирована с действительностью, связана с ней отношениями взаимной зависимости.
Сослагательное наклонение описывает вероятностную ситуацию, возможность того, что какое-либо явление или процесс могли происходить, тот или иной факт мог иметь место в реальности. Это ментальная модальность, сфера свободной мысли, независимая от реальности. Повелительное наклонение – это высказывание субъектом своей воли или желания, чтобы данное событие имело место. Здесь перед нами волюнтативная модальность, предполагающая обратную связь между речью и реальностью, одностороннюю зависимость.
Пансемиотический субъект обладает высокой степенью свободы в оперировании этими тремя наклонениями, в качестве психотерапевта он легко и непринужденно переходит от ментальной и рефлексивной модальности (мыслей о реальности и наблюдения над ней) к творению реальности, волюнтативу, выступающему в качестве основного средства терапевтического влияния. Лингвистический терапевт в своей речевой практике успешно использует гибкую систему психологических модальностей. Последняя, по В.П.Рудневу (52), есть определенный тип состояния сознания в его отношении к реальности. Психологический конъюнктив есть такое состояние сознания, при котором сознание и реальность связаны отношением взаимной независимости, психологический императив имеет место в случае, когда сознание вероятностно детерминирует реальность, психологическим индикативом называют состояние, при котором сознание наблюдает за реальностью, фиксирует, описывает и интерпретирует факты. Произвольно изменяя эти модальности, пансемиотический субъект может изменять саму структуру психической реальности, а не только отдельные концепты, логику или правила интерпретации.
В основе пансемиотического поведения лежит эффективная система языковых действий, подчиненная определенной внутренней логике и актуализируемая в ситуациях, вплетенных в соответствующий контекст лингвистической и нелингвистической практики. Культурный контекст рассматривается пансемиотическим субъектом как относительный, а не абсолютный, ибо архэ, первооснова культурного универсума, является для него не скрытым, таинственным и необъяснимым началом, а знакомой, даже приватной (privacy – частный, домашний) системой отсчета, удобной в обращении, многообещающей и понятной. При этом легко варьировать различные контексты, ре-интерпретировать события и ситуации, привносить новые, неожиданные смыслы в сложившуюся у другого человека систему представлений.
Система культуры объединяет многие языки, связанные меду собой отношениями взаимного соответствия. Пансемиотический субъект – не только эффективный, но и универсальный транслятор, его переводы верны, точны и эвристически позитивны, они улучшают и обогащают исходное содержание, не искажая его смысловых интенций. В его распоряжении семиотическая граница – сумма двуязычных переводческих фильтров, посредством которых преобразуются тексты, лежащие за пределами индивидуального семиотического пространства. Пансемиотическая активность способствует постоянному приросту информации извне, она с легкостью семиотизирует факты в желаемом направлении, соединяя при этом в их формальном определении эмпирическую бесспорность с интуитивной очевидностью.
Качества, конституирующие пансемиотического субъекта – это языковая интуиция и отточенный логико-лингвистический анализ, вкупе с лингвистической компетентностью образующие неординарную языковую личность. Последняя в качестве активного субъекта языковой системы традиционно понимается как создатель и интерпретатор текстов разной степени сложности. Различные типы дискурса и порождаемые ими тексты являются основной формой объективации психической реальности субъекта, а свойство пансемиотичности обуславливает специфический характер той системы дискурсивных практик, которую я называю лингвистической психотерапией. Описание форм и способов объективации психической реальности и будет задачей следующей главы.