— Да нет, дорогая, она же замужем!
— В самом деле. Посмотри, кстати, какое огромное кольцо!
— А правда, есть в ней что-то царственное?
— Царственное? По-моему, она похожа на певицу кантри!
Кэтрин даже взвизгнула от смеха, и кое-кто начал оборачиваться в их сторону: одни — с улыбками, другие — хмурясь.
— Какие огромные эти бокалы для шампанского! — проговорила она, нетвердой рукой ставя бокал на стол.
— В самом деле, не бокал, а целая туба, — ответил Ник.
За окном один за другим прогремели несколько особенно громких фейерверков — таких, что задрожали стекла и по дому разнеслось звучное эхо. Одни поморщились, другие закричали и захлопали в ладоши; госпожа премьер-министр словно ничего не заметила — только повысила голос и продолжала говорить.
— Больше всего меня поражают, — сказал Ник, — натуралы, которые ведут себя как голубые.
— Понимаю, — ответила Кэтрин. — Взять хотя бы Джеральда…
— Дорогая, Джеральд среди этих людей — шахтер в забое. Посмотри вон на того старика, министра… чего бишь он министр?
— Не помню, просто министр. Или монстр. Монстр чего-то там. Я эту рожу по телевизору видела.
Этот человек стоял позади госпожи премьер-министра, словно шоумен, оберегающий и одновременно выставляющий напоказ какое-нибудь чудо природы. Время от времени он бросал сальные взгляды на ее прическу. Его собственные седоватые кудри были уложены волнами и обильно политы гелем; время от времени он легко касался их рукой. Он, один из немногих, явился на прием в белом смокинге, и во всем его облике читалась абсолютная убежденность в правильности такого решения. Между кремовыми шелковыми лацканами виднелся ярко-пурпурный бархатный галстук с сияющей небесно-голубой булавкой. Высокий воротничок не давал ему опустить голову, а пояс-камер-банд, туго перетянувший талию, заставлял держаться прямо и придавал физиономии нездоровую красноту.
— По-моему, ни один уважающий себя гомосексуалист так одеваться не станет, — сказала Кэтрин.
— Ну, я бы не сказал, — возразил Ник, стараясь перещеголять ее в саркастичности, — в наших рядах подобные экземпляры тоже встречаются.
Ему захотелось еще нюхнуть, и, решив, что для этого вовсе не обязательно подниматься наверх, он спустился в туалет на первом этаже. Вдыхая кокаин с пальца поочередно правой и левой ноздрей, Ник улыбался, вспоминая, как Джеральд пожимал руку Рональду Рейгану. Судя по лицу Рейгана, он понятия не имел, кто такой Джеральд. Снаружи гремела музыка: классический биг-бэнд сменился ранним рок-н-роллом — таким, под который, должно быть, танцевали Джеральд и Рэйчел двадцать пять лет назад. Вдалеке ухали и взрывались ракеты. За запертой дверью слышался ровный гул голосов: там ждали Ника неиспользованные возможности, там остались двое мужчин, которых он желал. Кто-то подергал дверь: Ник вдохнул остатки кокса, спустил воду, включил и выключил кран, поправил галстук и вышел, не сразу заметив, что своей очереди снаружи дожидался не кто-нибудь, а полицейский из сада.
Пока он ходил в туалет, место возле Кэтрин заняла герцогиня, так что Ник остановился в дверях, прикидывая, куда бы сесть. И вдруг почувствовал, что ноги сами несут его к софе премьер-министра. Тоби как раз поднимался с улыбкой, готовый упорхнуть, словно актер за кулисы; госпожа премьер-министр тоже улыбалась и что-то говорила ему, что — Ник не расслышал. Подошла леди Партридж и судорожно сжала руку госпожи премьера. Она, похоже, потеряла дар речи — точь-в-точь как могло бы случиться с самим Ником при встрече с каким-нибудь почитаемым автором; едва ли он смог бы выдавить что-то, кроме: «Я обожаю ваши книги». Однако леди Партридж была старухой, и в ее взгляде на миссис Тэтчер чувствовался не только ребяческий восторг, но и что-то вроде материнской гордости. Ник не слышал, что она говорила премьер-министру, и не сомневался, что она не слушает и не слышит ответов — это было и не важно, главное, что они держались за руки: жест верности и, возможно, исцеления, для Джуди — потрясающий и новый, для госпожи премьера — повседневный и давно превратившийся в рутину. Обе женщины были под хмельком, и сторонний наблюдатель, глядя, как они сжимают друг другу руки и возвышают голоса, легко мог предположить, что они спорят. Возможно, госпожа премьер в самом деле предпочла бы поспорить — Ник догадывался, что в этом деле она хороша как ни в каком другом.
Наконец Джуди отошла, и в тот же миг — это вдруг оказалось ужасно просто — Ник двинулся вперед и присел, согнув колени, на краешек софы, словно предлагая новую игру. Он не отрывал восторженных глаз от лица премьер-министра, от ее безупречной высокой прически в стиле, среднем между вортицизмом и барокко. Она улыбнулась ему открыто и искренне, блеснув голубыми глазами; от этой улыбки сердце у Ника забилось еще быстрее, и вдруг, сам не понимая как, он услышал собственный голос: