Родители Уани оба были люди примечательные. Бертран — невысокий, энергичный, очень хорош собой, похож на кинозвезду из старинных фильмов, Моник — породистая красавица с высоким черным шиньоном и бриллиантовой брошью на груди; обаяние иностранности сочеталось в ней с шиком шестидесятых. На Бертране был черный пиджак, двубортный, с квадратными плечами, с малиновым платочком, выглядывающим из кармана: челюсть у него тоже была квадратная, тверже и тяжелее, чем у Уани, но такой же орлиный нос, и над полной верхней губой — тоненькие черные усики. На ногах у него были легкие туфли без задников, с низким вырезом, на восточный манер. У Уани Ник тоже видел несколько пар таких туфель, с ребристой подошвой — «чтобы ходить по мрамору», объяснял Уани. Говорил Бертран веско, уверенно, с заметным акцентом, и его голос перекрывал все другие голоса в комнате.
Мартина сидела на другом конце дивана, рядом с Моник; у Ника создалось впечатление, что это ее привычное место. Пока мужчины вокруг хмурились, гремели и водили «Феррари», женщины приглушенно, словно две заговорщицы, беседовали по-французски. Ник слабо улыбнулся в их сторону. Мартина, снова в чем-то длинном и тяжелом, напоминала бедную родственницу, приживалку, много лет ожидающую наследства. Казалось, она робеет заговорить с Ником — о причинах этого он мог только догадываться. Уани уверял, что она давно о нем спрашивала, но, возможно, это была с его стороны лишь вежливость или благое пожелание — ему частенько случалось путать свои желания с действительностью. Однако Ник чувствовал, что Мартина не так уж проста. Минуту или две спустя она передвинула к нему на низком столике тарелку с оливками и спросила:
— А вы как поживаете?
— О, отлично! — ответил Ник и тут же, заморгав, поморщился. — Честно говоря, я сейчас чувствую себя немного… э-э… деликатно… — Он потянулся к своему бокалу. — Но, знаете, это помогает. «Кровавая Мэри» просто чудеса творит. — И подумал: о господи, что же это я такое болтаю?
Мартина поняла его деликатное состояние, и, тоже проявив деликатность, не стала развивать эту тему.
— А как ваша работа? — поинтересовалась она.
— Э… спасибо, все в порядке. Хочу этим летом закончить диссертацию. Я и так уже сильно выбился из графика. — И, широко улыбнувшись, добавил: — Я ведь ужасно неорганизованный, и к тому же страшный лентяй.
— Надеюсь, что нет, — с милой улыбкой ответила Мартина. — А о чем ваша диссертация?
— О… она… о Генри Джеймсе… — Всякий раз, когда его об этом спрашивали, Ник чувствовал странное, вполне джеймсианское нежелание называть точную тему. В этом было что-то от скрытой сексуальности, от вопросов, которые лучше обходить молчанием.
— Антуан рассказывал, что вы работаете вместе с ним в «Линии S»?
— Да честно говоря, я там почти ничего не делаю.
— Разве вы не пишете сценарий? Он мне так рассказывал.
— Да, есть такая мысль. Честно говоря… Ну, у нас есть некоторые идеи. — И он улыбнулся поверх ее головы, желая вовлечь в беседу и мать Уани. — На самом деле очень хотелось бы снять фильм по «Трофеям Пойнтона»… — Моник поощрительно кивнула, и обрадованный Ник продолжал: — Мне кажется, из этого можно сделать что-то замечательное. Знаете, Эзра Паунд назвал эту книгу «романом о мебели»: для него это, конечно, был отнюдь не комплимент, но мне это даже нравится!
Моник задумчиво смотрела на него, попивая джин с тоником: при словах «роман о мебели» она обвела взглядом столы и кресла вокруг. Видно было, что она ничего не понимает.
— И что же, — спросила Мартина, — вы хотите снять фильм о мебели?
Мимо с рычанием промчался «Феррари», и Моник сказала, повысив голос:
— Мы видели этот последний фильм, «Комната с видом» — очень мило.
— В самом деле, — сказал Ник.
— Там большая часть действия происходит в Италии. Очень мило. Мы обожаем Италию, там так хорошо!