И никому, ровным счетом никому не было дела до самой Янки.
Дана сгребла со стола разбросанные листы, мельком просмотрела их, сортируя по порядку, и отложила на пол. Вместо бумаг теперь красовался заставленный тарелками поднос. Менестрелька тем временем подхватила со стула меховую безрукавку, сунула ноги в мягкие ботинки и оглянулась на кровать. Эльф лежал на животе, обнимая подушку и отвернувшись лицом к стене. Одеяло сползло с изящных, то и дело подрагивающих плеч, волосы разметались по спине - менестрелю снилось что-то беспокойное. Дана покачала головой, но промолчала, знаками указывая на дверь.
Девушки устроились на низкой софе, стоящей в одной из многочисленных коридорных ниш, отгороженных тяжелой портьерой. Источником света была часть окна, умело оставленная при планировке.
- Не скучаешь? - Дана забралась на сиденье с ногами, взлохматила волосы и положила подбородок на колено.
Янка отрицательно покачала головой.
- Сначала тяжело было, - призналась она. - А сейчас привыкла. Даже нравится. Вот только...
- Да... Как же это "вот только" не к месту и не ко времени. Ты вообще знаешь, что там случилось, в этом храме?
- Арлес молчит, как камень. А с остальными разговаривать еще бесполезнее... А Лэо что?
- Лэо... Какое сейчас дело Лэо до того, что случилось на самом деле? Он весь в музыке, не ест, толком не спит, на все, что дела не касается, внимания вообще не обращает.
- Даже на тебя?
- На меня... - в улыбке менестрельки сквозила легкая грусть. За свою жизнь она уже через многое прошла, многое сделала, многого достигла - и теперь не боялась, что ее начнут воспринимать "очередной девицей Капельного Голоса". У нее свой дар и своя музыка, и если сейчас Лэо нужно именно это - что ж, пусть так. Но оставленный за спиной путь не столько оберегал, сколько не позволял забыть: все в этом мире повинуется Ветру, даже древние горы зависят от его капризного дыхания. А что может быть ветренее сердца Золотого Голоса Ардары? - А я, Янка, как раз таки отношусь к делу.
- Прости, - смутилась акробатка. - Я не хотела никого обидеть.
- Я не обиделась. Думаешь, я ничего не понимаю? Все я понимаю, Ян. И только об одном жалею, что не могу еще хоть чем-то ему помочь. Почему мы всегда остаемся наедине со своей болью?
Яна вздохнула. Проведя столько времени в Рощах, она уже научилась переводить ощущения в мысли, но вот с оформлением их в слова дело обстояло хуже.
- Я не понимаю. Одна смерть, а так ударила, - продолжила Дана, кусая губы. - И эти мужчины... Мальчишки они, когда дело касается горя! Такие разные, и в то же время такие одинаковые. Глушат свою боль, как умеют.
- О чем ты? - тихо спросила акробатка. - Почему одинаковые? Велен и Арлес, например...
- Не трогай Велена. Ты же сама все видела, с самого начала. И балладу о Ветре и Пламени слышала. Одни демоны знают, что сейчас творится с его душой. Я слышала, Таисс из-за него погибла.
- Откуда слышала?
Менестрелька неопределенно махнула рукой, мол, слухи.
- Да быть такого не может! Никогда не поверю! - Янка для надежности помотала головой, как будто вытряхивая из ушей услышанную только что сплетню.
- А почему тогда все так упорно отмалчиваются? Почему не рассказывают всей правды? Почему Велен старается не попадаться никому на глаза, даже Мару?
- Я не знаю... - глухо прошептала акробатка.
Повисла пауза. Дана теребила прядь волос, плетя из нее косичку и каждый раз распуская, почти закончив.
- И все-таки они одинаковые, - сказала она, наконец. - Лэо по кончики ушей завяз в одному ему слышимой музыке, граф Дерлесский набросился на свои политические дела, как проклятый, Арлес в фехтовальном зале пропадает...
- Он и раньше там пропадал. Потому что очень хочет, чтобы Велен его в гвардейцы взял к себе.
- ...Даже король - и тот какой-то странный! - не обратив внимания, закончила Дана.
- Ты разговаривала с королем?!
- Да. Вчера после обеда.
- О чем?
- О музыке, конечно. Дэмианору очень хотелось бы, чтобы новое произведение Лэо впервые прозвучало на сцене королевского театра.
- И как? - Янка по-детски легко переключилась на менее болезненную тему.
- А где еще ему звучать? Ты просто не представляешь себе размах, такого никто еще никогда не делал! Я людей ищу, потому что королевского оркестра не хватает! А что будет с прослушиванием на главные роли - представить боюсь, Лэо дотошен до невозможности.
- А про что все это?
Дана загадочно улыбнулась:
- Эту песню не понять, эта песня про любовь, - напела она. - Прости, но мы договорились никому пока ничего не говорить.
...Все это время Эве рен Даиро читал лекции в Академии.
Мар не удивился, когда узнал об этом. От вампира, которому одни демоны знают, сколько лет, можно ожидать всего, и если причуда его не просто безобидна, а еще и несет пользу королевству - тут остается только сказать спасибо.
Возможно, граф не стал бы искать мастера, подчинился бы уводящей в сторону силе, если бы не книга. Уходящий кресень нес с собой обреченное, отчаянное безразличие Велемира Свёль-Рега, болезненное, но уже привычное и поэтому не страшное. А прошлым вечером Мар вдруг заметил, что взгляд ар-принца изменился, ожил. Граф было решил, что завтра в храме поблагодарит всех без исключения Высоких, но вовремя заметил, что жизнь эта попахивает одержимостью.
Несколько раз внимательно осмотрев кабинет, Дерлесский нашел то, что резало глаз: книга толщиной в три пальца, затертая так, что не разобрать было названия на темно-коричневой обложке. Значка королевской или академической библиотеки тоже не было видно, а значит, не было вовсе - уж это-то смотрители бдят пуще зеницы ока.
Почему Мар решил, что книгу Велену дал именно старый вампир, было не понятно в первую очередь самому графу, но поговорить с мастером Эве он решил во что бы то ни стало.
И теперь Дерлесский сидел в конце поточки, положив голову на руки, а руки на парту. Лекцию вампира, которой с восторгом вменяли дюжина дюжин юных магов, он не слушал, утонув в собственных мыслях. Прикрыв глаза, Мар вспоминал самого себя, худого десятилетнего мальчишку, а рядом - принца Велемира, тогда еще насмешливо обзываемого Миркой, такого же пытливого умом, отстаивающего себя везде и всюду. Потом - себя в пятнадцать, уже определившегося с судьбой, уже стоящего на краю политики. Потом в семнадцать, в девятнадцать, в двадцать.
Их с Веленом расшвыряло по разным факультетам уже на третьем курсе, но как-то так вышло, что сначала произошла путаница с документами, и жить они остались в одной комнате, а потом окрепла дружба и ни побег Велена, ушедшего юнгой к пиратам, ни совершенно разные расписания учебы, ни водоворот интриг жизни молодого помощника в Конкеране не смогли разорвать ее узлы. Однажды их, юных, безголовых, пьяных жизнью и вином, то ли в насмешку, то ли из зависти назвали разлученными в детстве братьями-близнецами. Парни и не подумали обижаться, посмеялись вместе со всеми, но оба поняли, что была в этом немалая доля истины. Ее, кажется, видел и Дэмианор, безоговорочно доверяющий графу Дерлесскому, а иногда даже испытывающему его: а как, интересно, справится юный политик с такой задачкой? А с такой? Король готовил советника своему сыну, которого не терял надежды сделать наследником. Король готовил для Севера вторую часть вечно хранящей его дюжины - ум, дальновидность и рассудительность. Первой - силы, храбрости и гордости - вдоволь было у Велемира. Насчет третьей и четвертой его Величество не говорил, но сейчас, в заполненной малышней комнате Мар почувствовал, осознал, понял! Льёрды, магия, море - еще три кусочка бережно держат в руках Ведьмы Метели. А оставшееся: любовь, возвращающая домой, нежность, согревающая в холода, и тепло, оберегающее семью, - это ложится на плечи женщины. Деревенской ведьмы, ждущей морячки, королевы...