— Через год подумаю, — пожал ребенок плечами.
— Через год будет поздно, — не согласилась хореограф. — На все нужно время, на тренировку, на подготовку, на постановку.
Аня передернула плечами, словно ей было морозно.
— Боишься? — догадалась Ксюша.
— Ничего я не боюсь! — Ученица снова дернула плечом.
— А я боюсь, — призналась наставница. — Каждую постановку боюсь, но как-то делаю. И на каждое соревнование боялась ехать, но ехала. Я вообще трусиха. Уважаю храбрых людей.
Вышли из здания и разошлись в разные стороны. Ксюша посмотрела, как девочка скрылась за углом ДК. Внутри побалтывало и слегка потряхивало. Добралась домой на автопилоте. Без сил и понимания чего-либо. Легла и сразу уснула.
Через два часа ее разбудил озноб. По стене дошла до кухни, нашла жаропонижающее и выпила, не измеряя температуру. Зубы стучали, под одеялом было холодно. Свернулась калачиком, выжидая, когда спадет жар.
***
Наутро проснулась здоровой, лишь в горле осталось легкое першение. Ела материнские сырники, смотрела, как отец смахивает пальцами закладки в телефоне. Понимала, что никуда не хочет от них. Не хочет возвращаться в съемную квартиру к Леше.
— Значит, так, — папа проговорил эти слова, не отрываясь от текста в телефоне, — залезь вон в тот ящик, в самую глубину, вынь там кошелек...
Ксюша удивилась, но пошла к пеналу и у самой его задней стенки и правда нащупала мягкий кошелек, скорее косметичку. Протянула отцу, тот не взял.
— Значит, так, — повторил, продолжая смотреть в телефон, хотя было понятно, что уже ничего не читает, — мы тут с матерью вчера поговорили. Это тебе. Потратишь, как придумаешь. На свое дело.
Ксения расстегнула молнию на сумочке, которую держала в руках. Внутри были пятитысячные и тысячные купюры. Ее глаза округлились.
— Это что? — выдохнула она.
— Мы на дом начали откладывать пару лет назад, — объяснила мама, наливая себе чай. — Вчера с папой поговорили, решили, тебе нужнее.
— Оно у нас дома всегда лежало? — Обозначить как-то через другое слово, кроме «оно», родительский подарок девушка не смогла.
— А куда их? — пожал отец плечами.
— Ну, в банк.
Зачем они ведут этот бессмысленный разговор, непонятно.
— Я не настолько молод, чтобы забыть, как быстро исчезают банки, — хмыкнул мужчина.
— Сколько тут? — посмотрела Ксюша на мать.
— Триста восемьдесят три тысячи, — услышала в ответ.
Невольно сглотнула, понимая, что родителям не так просто далось накопить эту сумму.
— Мне столько не надо, — попыталась она отказаться хотя бы от части денег.
— Понадобится, — отмахнулся папа. — У тебя еще ремонт. Точно выйдет в две сметы. Надо, кстати, посмотреть, что за ерунду тебе всучили.
И вот тут Ксюша разревелась. Как в детстве. Прижалась к маме. Обнимала и плакала.
— Не реви! — проворчал отец, когда, оставив маму, девушка обвила руками его шею. — Поехали смотреть твою покупку. Горе ты мое!
Глаза Ксении были красными, веки воспаленными от слез и ночной температуры. Внутри все вздрагивало от ощущения ирреальности ситуации.
Пока ждала на улице оживления привередливой родительской машины, увидела, как набухли почки, того и гляди проклюнутся первые листки, хотя по всем законам до этого еще почти месяц.
Тряслись по плохо очищенным дорогам внутри района, топали по снегу, смешанному с землей, до сих пор не вывезенной со стройки. Отец внимательно осматривал помещение, потирал подбородок, щупал рамы.
— Стены ровнять, пол перезаливать, — заявил в конце концов. — Рамы тоже меняй, эти любой идиот отожмет и залезет.
Раскритиковал все, что смог, даже то, что солнце большую часть дня будет с другой стороны, и значит, даже летом придется держать свет включенным, а под конец заявил:
— Нормальное помещение, хорошо выбрала.
— Пап, — Ксюша раздумчиво смотрела на голые стены и бетон пола, — давай заедем еще и заберем мои вещи от Леши.
— Чего, развод? — не понял или, наоборот, отлично понял отец.