— Ну, кто? Просто кукла, говорящий кусок пластика, кто? Почему ты возишься со мной? — наверно, сейчас бы я тяжело дышала. Настал час истины, чтобы узнать — кто передо мной? Сколько раз я думала об этом — сумасшедший, телепат, а может быть просто гений?
— Ты для меня человек, глупыш. Человечек. — он улыбнулся, по доброму, без снисхождения, как равной. Будто я в самом деле была живым существом, точно таким же, как и он, размерами разве что не удалась. И мне стало тепло, хорошо и приятно.
Я — человечек! Гордый, маленький, живой. Он гений, я сразу это поняла — долгое время он не знал, как рассеять мои сомнения по поводу его натуры, а сейчас всего одним словом сумел объяснить всё — и сразу. Я для него не просто кусок пластика, случайно обнаруженный в шкафу. Вот почему он возится со мной, зачем включает для меня телевизор, для чего клал тогда с собой спать, когда мне было страшно. Нет, не потому, что я человечек — просто для него я живая. Наверно, в этот миг меня озарила краткая вспышка счастья. Мне хотелось подобраться прямо к его уху и выкрикнуть — спасибо! Визжать от радости, не переставая, упиваться жизнью, радоваться. Может быть — это и есть жизнь, может быть тут — искра?
Следующий ролик показывал нам то, как пара ОНОшников смело бились с демоноподобной девушкой — при помощи ножей, словно позабыв про то, что в кобурах ждет своего часа пистолет. Мне вспомнился Черная Куртка, как в стеклах его очках отражались неоновые вывески и как он смотрел в наше окно. Вспомнила, как он перетекал дымом — когда, казалось, никто не видел, чтобы уйти от очередного удара, как Повелительница Тьмы, Юма.
— Лекса, а я могу быть аномалией?
— Нет, — он закачал головой, да так уверенно, что я не посмела сомневаться в правдивости его слов. Тогда, значит, мне не стоит бояться Черную Куртку? Но, а вдруг он точно такой же, как Юма? Что, если Лекса ошибается, а Юма — всего лишь ОНОшник и пытается спасти от меня… писателя? А кто тогда Аюста? Мысль о том, что эта светлая со всех сторон девчушка может оказаться не такой хорошей, какой представилась, никак не помещалась у меня в голове. Нет уж, увольте, должно же в этом мире быть хоть что-то закономерное. Дочь Света — так будет добром! Порождение тьмы — так постарайся нагонять страху! Они и старались, вдруг вспомнилось мне. Тогда почему ОНОшник посмотрел на меня. А, может быть, я просто наговариваю? Задумался человек, посмотрел наверх и…
— Лекса, а люди могут… перемещаться дымом? — зачем-то спросила я, прекрасно зная ответ. Конечно же не могут. Тогда кто Черная Куртка? Может быть, мне показалось? Да нет, не показалось, да и обязательно ли ОНОшнику быть человеком? Клин клином вышибается. Может, тот мордастый был не так уж и не прав…
***
Лекса спал, забыв выключить компьютер. Тот обиженно моргнул белым экраном через некоторое время, да и потух, оставив работать лишь шумные охладители. А вдруг, случится пожар, подумала я? Случится пожар, всё загорится, а Лекса не проснётся, задохнется дымом и тогда…
Что тогда — спросила я у самой себя. Не знаю. Умру, сгорю вместе с ним? Как ни крути, а двигаться самостоятельно я не могу. Ну, или пока что еще не могу. В мои планы входили тренировки — ежедневные попытки совладать с своим телом, с реальностью и этим миром. Как там говорила Аюста? Это неестественно для мироздания, что движешься, потому что для него ты — кукла. Как забавно — для мироздания я всего лишь кукла, а для спящего рядом писателя — человечек. Кто прав, скажите мне? Мироздание я в глаза не видела, а вот Лекса…
Писатель озаботился тем, что усадил меня рядом со своей подушкой. Перед тем, как заснуть, он ворочался столь увлеченно, что я боялась упасть на пол. С другой стороны, падение не отозвалось бы болью, но было бы неприятно провести ночь вот так.
Спать совершенно не хотелось. А вдруг, подумала я, сейчас придет Юма? Почему она не приходит сюда, когда Лекса находится в номере? Боится? Да чего ей бояться-то, по сути? С другой стороны, может ли она съесть его искру? В который раз я укорила себя за то, что не говорю своему большому другу о том, что здесь происходит в его отсутствие. Быть может, тогда часть вопросов чудесным образом разрешилась. А вдруг явление таких вот Юм — это обыденность?
Лекса заворочался, бухнул рукой по подушке, а я подпрыгнула, опасливо приблизившись к краю. Попытаться встать? Нет, не получится — слишком мягко, а я еще не умею держать равновесие самостоятельно. Да и можно ли стоять, когда твои ноги постоянно проваливаются, а земля в любой момент может задрожать и опрокинуть тебя? Не думаю.
Падать — не больно, но что, если я разобьюсь? Например, от меня отвалится рука или нога? Будет ли мне больно? Проверять не хотелось. Интересно, а если собрать моё тело из разных кукол, оставив лишь голову — останусь ли я такой же, какая есть? В плане — смогу ли мыслить? Может быть, моя искра-жизнь не в голове, а вообще в руке где-нибудь или в туловище? Какая часть меня главенствующая? Или все разом?
Я отодвинулась обратно к подушке. Руки почти не подчинялись, но, зацепившись ладонью за материал покрывала. Мне удалось оттащить саму себя назад. Боль кольнула. Медленно затихая и уходя прочь, а я зашипела. Ничего, мирозданию, верно, тоже было больно. И мне, почему-то, страсть как хотелось, чтобы ему было даже чуточку больнее, чтобы саднило и кололо куда сильней.
Ладно, теперь сосредоточимся, надо двигаться. Начну с рук — понятное дело, что двигать собственное тело я смогу лишь так, как позволят мне шарниры. Ни сжать пальцы в кулак, ни согнуть руку в локте…
Лекса застонал, а я вскочила на ноги — неожиданно даже для самой себя. Шарниры трещали, двигались словно по наитию. Вскочила. Словно вот-вот готова была броситься к своему спасителю на выручку, вытащить его из страшных кошмаров, уберечь от любой напасти и…
Боль накатила, да такая, что мне показалось, будто бы я сейчас взорвусь. Рассыплюсь тысячью крохотных звездочек, изойду пыльцой фей. Боль жалила все глубже и глубже, заставив меня безмолвно орать во всю глотку. Я не боялась разбудить своим криком Лексу, я надеялась на это. Прости, прости, трижды прости меня мироздание, реальность, Белый Лис, кто угодно, лишь бы было не так больно! Я не устояла и повалилась на кровать, меня придавило ладонью Лексы. Хорошо хоть так — не упаду на пол. Это продолжалось до тех пор, пока боль не отступила, заставив меня провалится в бессознательный сон.
Чернота окружила со всех сторон, сплелась в единый поток, затмила глаза. Я ждала, что сейчас вынырнет Юма — явит себя, прямо как белоликая дева перед Элфи. Мол, вот он, настал её долгожданный час, когда я… когда я что? Наверно, сейчас от резких и быстрых телодвижений моя искра должна полыхать как никогда. Разве движение — не жизнь? Да какая уж тут жизнь — отозвалось забитое сознание. Разве можно в такой боли жить? От боли, разве что, помирают быстрее.
Тонкой нитью луч света рассекал тьму на две половинки. Я подошла ближе — и уцепилась за него, словно за бечевку, решив идти туда, куда он ведет. Благо, что во сне я не шарнирный болванчик, что здесь мироздание не сопротивляется и…
И почему оно не сопротивляется тому, что я вижу сны? Разве это естественно для игрушек? Наверно, каждый раз, как только я закрываю глаза — меня должна охватывать страшная боль, а любой сон — и вовсе погружать в пучины погибели. Но нет. Еще одна загадка, ответ на которую я никогда не узнаю. Нить была горячей и склизкой на ощупь — словно я сжимала в своих руках живую змею. Меня передернуло от отвращения.
Нить-змея привела меня, как ни странно, к дверце. Странно, если до этого мне снилось, что я бесконечно возношусь к какой-то яркой цели, то сейчас… с другой стороны, а почему мне должен видится только один и тот же сюжет?
Дверь, поддаваясь древним канонам жанра, обладала выцветшей медной ручкой, большущим, позеленевшим от старости кольцом. Щерился зубами старый лев. Наверно, некогда он был блестящим, а сейчас… впрочем, кого это интересует в кромешной темноте? А вот состояние двери говорит лишь о том, что давненько тут никого не было. Старые ставни лязгнули, словно укоряя меня за подобную ошибку, стараясь противным скрипом прогнать меня прочь. Уходи, глупая девчонка, беги, спасайся!