Декларация была обращена не только к Северной и Южной Америке, но и к Европе. В Англии из-за хлопкового голода 500 тысяч человек оказались без работы. Только в одном текстильном районе Франции 130 тысяч человек ходили без дела. И тем не менее массы в этих странах стояли за Север, а не за Юг.
Ни пресса, ни премьер Пальмерстон, ни мнение правящих классов Англии не могли повлиять на глубоко заложенный инстинкт свободолюбия масс, откликнувшихся на призыв правительства Линкольна, а не ричмондского Дэвиса. В правящих кругах пришли к выводу, что любому европейскому правительству стало труднее теперь решиться на признание Юга.
Волна ярости залила Юг. Линкольн нарушил все законы цивилизованной войны, попрал право частной собственности, он подстрекает негров убивать, насиловать, жечь — так утверждали государственные деятели, ораторы, газеты.
В последних числах этого печального сентября Линкольн признался в том, что его мучает одна загадка. Он изложил свои мысли на листке бумаги, но оставил его у себя на столе — обнародовать их он не собирался. Джон Хэй снял копию с этой записи: «Воля господа довлеет над нами. В борьбе крупных сил каждая сторона заявляет, что она действует по воле бога. Обе стороны могут ошибаться, одна из них наверняка. Как же бог может быть за и против одного и того же дела одновременно?»
Из американского посольства в Париже Джон Байгилоу писал Уйду: «Почему Линкольн не расстреляет кого-нибудь?»
В первых числах октября 1862 года губернатор Индианы Мортон писал президенту: «Еще три таких месяца, как последние шесть, и мы погибли… погибли». С каждым днем политические вопросы все больше переплетались с военными. На ряде заседаний кабинета в конце сентября месяца 1862 года разбирался вопрос о высылке освобожденных негров. Блэнр и Бэйтс, оба из Миссури, настаивали на насильственной высылке из страны; президент считал, что помочь с выездом нужно тем, кто сам захочет уехать.
В личной беседе Чэйз говорил Уэллесу, что Стентон считает своим долгом подать в отставку. Уэллес записал: «Чэйз сказал, что если уйдет Стентон, то и он уйдет. Он считает, что мы все должны поддержать Стентона, и если уйдет один, то должны уйти все».
Чэйз усиленно готовил почву для развала кабинета.
Над всеми текущими вопросами доминировала проблема армии Мак-Клеллана: как заставить ее двинуться с места? Мак-Клеллан все еще не нарушал «отдыха» своих частей. В связи с этим некий визитер спросил Линкольна, сколько, по его мнению, солдат в действующей армии мятежников.
Линкольн вполне серьезно ответил:
— По словам крупнейшего авторитета, один миллион двести тысяч.
Визитер побледнел и воскликнул:
— Мой бог!
— Да, сэр, — продолжал президент, — можете не сомневаться — один миллион двести тысяч. Посудите сами, все наши генералы, когда их громят, утверждают, что силы противника превосходили их в три-пять раз, и я обязан им верить. У нас в действующей армии четыреста тысяч. Помножьте это на три. Понятно?
1 октября Линкольн, не известив об этом МакКлеллана, выехал в лагеря потомакской армии. МакКлеллан узнал об этом, когда Линкольн был уже в пути, выехал ему навстречу и очень обрадовался, что с президентом не было министров и политических деятелей, «просто несколько офицеров с Запада». Мак-Клеллан написал своей жене: «Его официальная цель — ознакомиться с позициями и войсками; я склонен думать, что настоящей его целью является заставить меня преждевременно начать наступление на Виргинию».
На рассвете Линкольн вдвоем с бывшим чиновником штата Иллинойс О. Хатчем поднялся на высотку, господствовавшую над лагерем. Показавшееся из-за гор солнце осветило пробуждавшуюся армию, занятую обычными утренними делами. Жестрм отчаяния Линкольн обвел округу и, наклонившись к Хатчу, прошептал сиплым голосом:
— Хатч… Хатч, что это там движется?
— Ну как же, мистер Линкольн, это же потомакская армия.
Линкольн чуть задумался, выпрямился и сказал ясным и чистым голосом:
— Нет, Хатч, нет! Это личная охрана генерала Мак-Клеллана.
Больше ничего не было сказано. Не спеша они вернулись в свою палатку.
На смотре Линкольн обратился с речью к солдатам, поблагодарил их за службу и выразил надежду, что их дети и дети их детей на тысячу поколений вперед будут наслаждаться счастливой жизнью в объединенной стране.