— Какой-то безобразный старик; прикидывался, что он адвокат.
Суон пошел с солдатом, добился выплаты следуемых тому денег и затем насладился озадаченным видом спутника, не знавшего, радоваться или огорчаться тому, что обругал президента в лицо.
Один ревностный республиканец, доказавший делами свою (преданность, ходатайствовал о назначении его сына армейским казначеем.
— Сколько же лет сыну?
— Ему двадцать, ну, почти двадцать один год.
— Почти двадцать один! Даже архангела Гавриила я не назначил бы казначеем, если бы ему не было еще полных двадцати одного года! — сказал Линкольн.
Четырнадцатилетний мальчик убежал из дому и вступил в армию. Его препроводили к Линкольну, который попросил его отнести записку Стентону. Мальчик предполагал, что его обязательно расстреляют на рассвете. Но он расплакался, когда прочел: «Есть смысл отшлепать этого барабанщика и отправить его домой». Линкольн устроил мальчика в гостинице и обеспечил его проездными документами.
В полночь конгрессмен Келог получил отказ Стентона приостановить расстрел на рассвете провинившегося солдата. Келог побежал в Белый дом, преодолел сопротивление охраны, добежал до спальни президента и взмолился:
— Этого человека нельзя расстрелять. Мне безразлично, что он сделал. Ведь он давний мой сосед! Я не могу допустить, чтобы его расстреляли!
Линкольн лежал в постели и спокойно выслушивал мольбу человека, которого он знал много лет; затем не спеша сказал:
— Да, думаю, что расстрел ничего хорошего ему не даст. Дайте-ка мне перо.
К Линкольну и фронтовым генералам приходили просьбы о помиловании храбрых бойцов, провинившихся в пьянстве, грабеже, в самовольной отлучке, в неповиновении, в оскорблении командиров. Мнение Линкольна совпадало с мнением Шермана, высказанным им в отношении правонарушителей из 8-го Миссурийского полка: «Их храбрость в боях, которую я лично наблюдал, такова, что я бы им простил все, кроме прямой измены».
Пресса сообщила об армейском хирурге, осужденном военным трибуналом. Его защитник представил все документы Линкольну, который, прочтя: «пьянство», сказал:
— Нехорошо, очень нехорошо.
Несколько ниже было отмечено: «оскорбление дамы».
— Это тоже нехорошо. Офицер при любых обстоятельствах не должен оскорблять даму.
Дальше излагались подробности попытки хирурга поцеловать даму. Линкольн почесал голову и взглянул на защитника:
— Право, тут я не в курсе. Конечно, нет правила без исключения, но обычно очень трудно оскорбить даму поцелуем. Из документов явствует, что доктор лишь пытался ее поцеловать… может быть, оскорбительно именно то, что он так-таки и не поцеловал ее? Я не уверен, что должен выступить в защиту человека, попытавшегося поцеловать даму и не сделавшего этого.
Адвокат доказывал, что жалобу написал посторонний человек, что не было доказательств негодования самой дамы.
— Это верно, — сказал президент. — Мы легко можем разделаться с поцелуйной частью обвинения. Но я должен разобраться в вопросе пьянства. Мне нужны будут точные доказательства, что нарушение сделано под Новый год и что пьянство не является обычной практикой хирурга.
Он оставил дело у себя для доследования.
Дэвид Лок просил помиловать одного дезертира. Он вступил в армию, на прощание поцеловал девушку, с которой был обручен; она обещала быть верной и дожидаться возвращения героя с войны. Он этому поверил. Вдруг до него дошли слухи, что она завела дружбу с его соперником, которого она раньше отвергла и которого он ненавидел. Она была прелестна и не выносила одиночества. Что же произошло? Пока он сражался на фронте, ненавистный соперник отбивал девушку! Солдат просил дать ему отпуск. Ему отказали. Почти сходя с ума от отчаяния, он пренебрег военным уставом, дезертировал, поехал домой, увидел, что слухи частично верны, но что приехал он как раз вовремя. Он женился. Затем его арестовали, судили и приговорили к расстрелу. «Я не только изложил обстоятельства, но и дал парню хорошую характеристику, — рассказывал потом В. Нэсби, изобретатель керосина, — и президент тут же подписал помилование. При этом Линкольн сказал:
— Я этим наказываю молодца — не пройдет и года, как он, вероятно, пожалеет, что я не подписал смертный приговор. Трудно что-нибудь сказать. Полагаю, что в свои молодые годы я сотворил бы такую же глупость».
В летописях о спасенных Линкольном шпионах конфедератов числится 24-летний лейтенант Сэмюэл Дэвис из Делавэра. Это был высокий, красивый, бесстрашный молодой человек, дальний родственник Джефферсона Дэвиса, который послал его с секретной миссией в Огайо. Сэмюэл перекрасил волосы и запасся британским паспортом с вымышленной фамилией. В Нью-Арке, Огайо, в поезд сели два солдата федеральной армии, которые опознали в нем дежурного офицера в лагере, где они когда-то находились в качестве военнопленных. В общей камере нью-аркской тюрьмы молодой Дэвис снял пиджак, отпорол подкладку, вынул донесения, рисунки, сделанные карандашом на белом шелке, и сжег все это в печке, вокруг которой сгрудились арестованные.