— Конечно, — тихо сказал он. — Я сам сегодня вечером повидаю министра; а вы приходите утром.
Он с ней простился, как она отметила, «самым сердечным и любезным образом».
Утром она снова пришла. Президент пожелал ей доброго утра и ткнул пальцем в кресло. Его что-то явно беспокоило, и он ждал, чтобы она первая заговорила, а она ждала его.
— Итак? — спросил он после минутного молчания.
— Итак? — спросила посетительница.
Он взглянул на нее, насупив брови, несколько удивленный.
— Неужели вам нечего сказать? — спросил он.
— Нечего, — ответила она, — до тех пор, пока я не узнаю вашего решения. Вы что-нибудь решили?
— Нет, у меня нет решения; и я уверен, что весь этот проект об организации госпиталей на севере — чистый вздор, и мне надоело этим заниматься.
Он явно поддался чувству раздражения. Она сочла это признаком слабости и пожалела его.
— Я бы не хотела добавить хоть каплю к вашим огромным заботам и ответственности. Лучше бы мне не приезжать сюда.
— Я тоже так думаю, — сказал он с едва уловимой улыбкой.
— Мистер Линкольн, я верю, что вы еще будете мне благодарны за этот визит… Я молю о жизни тех, кто первым поспешил поддержать наше правительство, кто помог вам занять кресло президента, — я защищаю людей, которые сделали все, что могли; даже теперь, когда они потеряли здоровье, нервы, силы, они все же молятся за сохранность вашей жизни, за существование республики. Они даже не просят того, что прошу я. Они надеются отдать жизнь за свою страну. И я знаю, что если бы они поправились, обрели снова силу, они просто остались бы в живых — по крайней мере большинство из них.
Лицо Линкольна отразило целую гамму чувств. Он не отрывал взгляда от нее. Казалось, он страдал оттого, что ее правдивые слова были слишком убедительны. Лицо его болезненно напряглось.
— Вы возомнили, что знаете больше моего.
Слезы показались на глазах у женщины.
— Простите, мистер Линкольн, но я не хотела вас задеть… Я убеждена, что народ не напрасно доверяет вам. Вопрос в другом: верите ли вы мне?
Если вы мне верите, вы нам дадите эти госпитали: если нет… что ж…
— Вы мните, что знаете больше, чем врачи, — резко сказал Линкольн.
— Нисколько, — сказала Гарвей, — я не могу даже приближенно произвести ампутацию так хорошо, как некоторые из них. Но истина в том, что я пришла к вам не милостей просить. Я не ищу воинских званий или должностей… Я пришла к вам прямо от коек умерших; они могли бы жить, будь на то ваша воля. Горько об этом говорить, но это правда.
Последние фразы заставили Линкольна нахмуриться, глубокие складки легли меж бровей. Гримаса боли исказила лицо. Он язвительно спросил, сколько солдат дал ее штат армии. Она ответила:
— Около пятидесяти тысяч.
— Это значит, — сказал он, — что в действующей армии из вашего штата сейчас около двадцати тысяч… Я готов демобилизовать их всех и не иметь больше с ними дела.
Миссис Гарвей была потрясена. Она знала, что он говорит не то, что думает. Они сидели и молча глядели друг на друга. Линкольн сильно побледнел. Наконец она нарушила молчание:
— Они останутся верными правительству, как бы вы ни поступили. И если вы удовлетворите мою просьбу, вы будете рады этому всю жизнь. Молитвы благодарных сердец дадут вам силу в часы испытаний; крепкие, готовые воевать люди охотно вернутся к борьбе за ваши цели.
— Я уже никогда ничему не буду радоваться.
Президент склонил голову. Она поняла, что нет слов, чтобы описать его горе. Исчезли суровые складки на лице: казалось, он углубился в свои мысли, вспоминал прошедшее, совершенно забыв, что он не один в кабинете. Огромные тяготы вынес он на своих плечах, бесконечные заботы отравили ему жизнь, а может быть, его тревожила мысль, что он ошибся в своей оценке людей, был несправедлив к тем, кто воевал за интересы народа.
— О, не говорите так, мистер Линкольн, — сказала она, — ибо у кого еще, кроме вас, будет столько оснований для радости, когда страна снова станет единой, а ведь это неизбежно будет.
— Знаю, знаю, — сказал он, сжимая руками подлокотники кресла, — но ведь источники жизни иссякают, и меня, может быть, не хватит.
Гарвей спросила, не подрывают ли его здоровье государственные заботы и дела. Он ответил:
— Нет. Косвенным образом, может быть.
Она поняла, что отняла у него очень много времени. Она поднялась с намерением уйти.
— Как же вы все-таки решили поступить?
— Я еще ничего не решил. Приходите завтра утром. Постойте, завтра заседание кабинета. Да, приходите к двенадцати дня — завтра на заседании дел будет немного.