«Когда мы подошли к „Шарнхорсту“, он попытался отогнать нас артиллерийским огнем, но благодаря капитану, который умело маневрировал кораблем, никто не пострадал, несмотря на то, что снарядов летело в нашу сторону предостаточно».
Коммандер Мейрик, напряженно вглядываясь в бинокль, ясно видел, как «Шарнхорст» совершает отчаянный разворот к югу, и понял, что это — идеальная цель. До этого эсминец шел сзади линкора, а теперь, после разворота, был виден весь его борт.
«Я не поверил глазам, когда, сфокусировав бинокль, увидел правый борт гигантского корабля всего в нескольких сотнях ярдов от себя… Я даже подумал — как все-таки красив „Шарнхорст“, отливающий серебром на фоне арктической темноты. На верхней палубе я видел моряков и, казалось, что они совсем рядом и стоят так близко, что можно пожать им руки»,
— воспоминание Джорджа Гилроя — матроса «Сэведжа».
В 18.56 «Сэведж» произвел полный залп восемью торпедами с дистанции 3500 метров и сразу отвернул в сторону. «Сомарецу» же не повезло. 11-см снаряд пробил директор, при этом на месте погибло десять матросов, двое получили ранения. Осколки изрешетили борт и надстройки, пробили маслопровод. Скорость эсминца упала до 10 узлов; он смог выпустить еще четыре торпеды, после чего с большим трудом отвернул и отошел, ставя дымовую завесу; повреждения были значительные.
Для оставшихся в живых моряков «Шарнхорста» атака эсминцев была жутким кошмаром. Гельмут Бакхаус:
«В наушниках звучали доклады разных служб. Мы услышали шум приближающихся торпед, а затем и взрывы. Весь корабль содрогнулся, и его будто подбросило вверх — как при мощном землетрясении. Чуть раньше главный инженер Кёниг докладывал, что еще может дать 22 узла. Однако после попадания торпед скорость упала до 7–8 узлов. Никаких шансов у нас больше не было».
Одна из торпед попала в кормовую часть, в районе 3-го машинного отделения, где Гельмут Файфер все еще играл на своей губной гармошке. Он вспоминает:
«Я был вестовым, и мне приказали передать какое-то сообщение. Я почувствовал, как корабль сильно тряхнуло. Свет погас. Стало совершенно темно. Впрочем, я не знал, что это были за удары — то ли отдача наших орудий, то ли попадания снарядов или торпед противника. Только вернувшись обратно, я понял, что произошло. Отделение было залито кровью: все друзья погибли — лишь один был еще жив. Он сидел на ящике с картошкой, привалившись спиной к переборке, его одежда горела, а волосы пылали, как факел. Я кое-как сбил с него огонь и позвал на помощь. Из башни „C“ прибежали матросы, и мы вытащили несчастного на палубу. Невозможно описать его мучения. Даже сегодня я не могу найти слова».
Была экстренно сформирована специальная команда для оценки повреждений в кормовой части корабля. Через пробоину мощным потоком поступала вода. Поскольку до некоторых отсеков добраться было невозможно, было принято драматичное решение. Были задраены водонепроницаемые двери, в результате чего вся кормовая часть была изолирована. В машинном отделении более двадцати матросов еще были живы. Их бросили на произвол судьбы.
Из британского протокола допросов:
«Спасшиеся матросы показали, что были ожесточенные споры между старшим артиллеристом корветен-капитаном Бреденбекером и его помощником капитан-лейтенантом Витингом. Витинг приказал прислуге 50-мм орудия зарядить его осветительным снарядом, но Бреденбекер этот приказ отменил и потребовал, чтобы орудие разрядили и вновь зарядили, но бронебойным снарядом… Дававшие показания были поражены тем, как безжалостно была проведена торпедная атака. Подойдя на полной скорости, с дистанции не более 1800 ярдов эсминцы произвели полные торпедные залпы. Через гидрофоны шум несущихся в нашу сторону торпед был хорошо слышен, однако их было слишком много и они двигались под разными углами, было по крайней мере три попадания. Во время этой атаки прислуга 105-мм пушек находилась в укрытии, уцелевшие моряки все время возмущались по этому поводу и грозили расправиться со старшими артиллеристами, если удастся до них добраться. Они связывали гибель корабля именно с этой атакой, считая, что если бы 105-мм орудия вели стрельбу по эсминцам, то последние никогда бы не оказались на дистанции, достаточной для торпедной атаки».
Стоя на крыле мостика, Вильгельм Гёдде наблюдал, как разворачиваются эти роковые события:
«Примерно без двадцати минуть семь в корабль попала торпеда, так что он на мгновение даже замер на месте. Потом малокалиберный снаряд снес дальномер. Я стоял тут же, оба провода наушников перебило, но самого меня не задело. Ко мне подошел рулевой, которого Хинтце просил доложить о разрушениях на корабле, и сказал, чтобы я шел на мостик. На посту уже незачем было оставаться. Я пошел за рулевым, так что нам довелось быть свидетелями ужасной концовки сражения между нашим кораблем и превосходящим врагом».