В августе я несколько раз встречался со специалистами из Исследовательского Института. Мне дали распечатки архивных компьютерных файлов; эхо-сигналы, о которых мне сообщали, представляли собой маленькие, бесформенные точки, похожие на мушиные следы. Все вместе мы изучали карты, пытаясь понять, что обозначают темные тени и углы, под которыми они были видны. Как раз в это время проводились работы по спасению российской подводной лодки «Курск», и поэтому «Свердрупу» пришлось заняться участком, расположенным несколько западнее. Этот участок был прочесан несколько раз, причем использовались оба вида аппаратуры — сонар с боковым обзором и многолучевой эхолот. Один из отраженных сигналов привлек особое наше внимание; источником этого сигнала был крупный, бесформенный объект, лежавший на дне примерно в 66 милях к северо-востоку от Нордкапа. После обработки и увеличения записи выяснилось, что это вполне мог быть и корабль — но того ли он размера? Длина «Шарнхорста» от форштевня до кормы составляла 230 метров, в то время как длина обнаруженного объекта не превышала примерно 150 метров. Длина самых крупных судов типа «Либерти», торпедированных в этом районе во время войны, была значительно больше 100 метров. Может быть, мы обнаружили одно из таких судов, которое, развалившись на части, дало эхо-сигнал, соответствующий более крупному кораблю? А может быть, это останки U-28 и «Оливковой ветви», которые пошли на дно практически рядом во время Первой мировой войны? Я не знал, что думать. Скептики говорили мне: «Это просто подводная скала. Огромный кусок норвежского гранита, лежащий на глубине 300 метров, — памятник истраченным Альфом Якобсеном деньгам».
Однако меня заинтриговали и опять породили надежды координаты точки: 72°З1′ N, 28°15′ E. В бортжурнале «Дюк оф Йорк» зафиксированы координаты 72°29′ N, 28°04′ E. А торпеду нашли в точке 72°33′ N, 28°20′ E. Это было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Расстояние между этими точками было всего несколько миль. Я показал Ярлу Йонсену старые карты, на которых данный участок был заштрихован красным цветом и снабжен пометкой «Очень опасно». «Видно, все сходится! — сказал он. — Рыбаки обходили это место стороной. Мы знаем, что там находится что-то крупное. Думаю, что это он».
И вот мы идем к этому месту — на борту моя телевизионная группа, Кьелль Притц, Кьетил Утне и Петтер Лунде, а кроме того, два инженера из Оборонного исследовательского института — Рольф Кристенсен и Арнфинн Карлсен.
В ту ночь я почти не спал. Ветер был несильный, однако с северо-запада шли волны, которые плавно покачивали судно с борта на борт. Я мысленно возвращался в ту роковую штормовую декабрьскую ночь 1943 года, когда четырнадцать боевых кораблей взяли курс на этот самый участок моря; а когда они покидали его, в темноте ночи было видно зарево, поверхность моря застилал дым горящей нефти и кругом раздавались крики о помощи. Мне довелось достаточно близко познакомиться с некоторыми из уцелевших немецких моряков. Но даже теперь, спустя почти шестьдесят лет после тех событий, они были неразговорчивы, держались настороженно, будто желая сохранить правду обо всем, что произошло, у себя в душе. Кажется, я понял, почему они пытаются защитить себя и свои воспоминания. В конце концов, в живых осталось всего тридцать шесть человек. Выжили только они, случайно выбранная горстка людей из почти двухтысячного экипажа. Почему Бог остановил свой выбор именно на них? Почему только их вытащили из этого безжалостного, ледяного моря? Можно было бы подумать, что в результате спасения они обретут новые силы и почувствуют интерес к жизни, но я уловил совершенно иные чувства. Это было ощущение, которое мне тоже было знакомо. Беседуя с ними, я не замечал радости, связанной со спасением, скорее это было чувство вины. Их постоянно грыз один и тот же вопрос: почему удалось спастись именно мне, а не другим?