Однако, несмотря на все это, внутренняя часть фьорда по-прежнему оставалась замкнутым пространством, а расстояние до ближайшего немецкого города составляло примерно 2000 километров. Поэтому неудивительно, что письма подолгу шли до адресатов в обоих направлениях. Те, кому повезло с отпуском, должны были сначала ехать на автобусе до Альтейдера, откуда в Нарвик регулярно ходило судно «Леванте», перевозившее войска. Затем морем или поездом через Тронхейм нужно было добраться до Осло, а оттуда — в Данию. Так что даже при большом везении путешествие продолжалось две-три недели!
«Офицерам хорошо — они путешествуют со всеми удобствами: сел на самолет и через два дня — дома».
— Такое недовольство часто высказывали матросы.
Внутри фьорда не было совершенно ничего для нормального отдыха — ни кино, ни танцплощадок, ни кафе или ресторанов. Присутствие стоявших на якоре «Шарнхорста», «Лютцова», нескольких эсминцев и вспомогательных кораблей означало, что во фьорде было, по существу, заперто свыше пяти тысяч молодых людей, образовавших некое специфическое сообщество. Свежую рыбу можно было купить на месте, остальное продовольствие доставляло судно снабжения «Диттмаршен», нефть — танкер «Эверленд», водой и электроэнергией обеспечивали вспомогательные суда «Бреннер» и «Харль».
Двадцатилетний Гельмут Файфер впервые оказался на корабле, стоявшем на якоре вдали от Германии. Его отец, поляк по происхождению, работал в молочной инспекции в Вильгельмсхафене. Он гордился своим несколько тщедушным, но смышленым сыном, который уже в четырнадцать лет имел руководящую должность в гитлерюгенде — «гефольгшафтфюрер» (Gefolgsschaftsführer), командуя отрядом из 120 мальчишек — его ровесников. Всю эту юную армию, маршировавшую под патриотические песни, готовили для службы в СС, однако Гельмут предпочел пойти в Кригсмарине. Пройдя соответствующую подготовку, он стал писарем корабля и имел допуск к секретным документам. Когда «Шарнхорст» пришел в Вильгельмсхафен после прорыва через Ла-Манш в феврале 1942 года, Файфер уже был готов к прохождению действительной службы, но не успел занять полагавшееся ему место в кубрике, потому что линкор уже вышел в Киль, и, чтобы его догнать, пришлось сесть на поезд. Последующие месяцы были для Гельмута захватывающими — он привыкал к жизни на борту бронированного гиганта, личный состав которого насчитывал почти две тысячи человек. Однако ничего из того, что он осваивал сейчас, не пригодилось в грядущих испытаниях. В данный же момент, работая в машбюро, он выстукивал на пишущей машинке:
«Я до сих пор вспоминаю Ланг-фьорд как мирное и исключительно живописное место. Мы, рядовые матросы, не имели никаких контактов с местным населением и были как бы сами по себе. Фактически я даже не подозревал о том, что по берегам фьорда живут люди, пока один из приятелей не показал мне пимы из оленьей шкуры, которые он выменял у горы Лапп на пачку сигарет. Это поразило меня. Но Ланг-фьорд был просто одной из остановок на нашем пути. Баренцево море я помню лучше».
Офицеров и кадетов было около восьмидесяти человек, и у них был более свободный режим, они иногда общались с местными жителями, один из которых, Торвальд Томассен, вспоминает:
«У меня сильно заболела нога — наверное, была какая-то инфекция. Наш местный врач решил подождать, пока не нарвет. Я уже не мог ходить и начал опасаться худшего. Однажды у нас оказался в гостях один из офицеров — хирург корабля. Узнав о том, что случилось с моей ногой, он осмотрел ее и предложил сделать операцию. Я согласился, он прооперировал ногу и в течение ряда недель следил за ее состоянием. Мне же стало лучше уже через несколько дней».