Эти не очень обоснованные слова контр-адмирала Бея на бумагу переносил скорее всего его писарь Генрих Мюльх. В это время Мюльх, полностью поглощенный своей любовью, мог думать о чем угодно, но только не о спорах, которые вели между собой адмиралы. Гертруда написала ему, что очень боится бомбардировок, которым подвергается Рур, и Генрих старался всячески ее успокаивать.
«Все, что происходит вокруг нас, прежде всего отражается на нервах»,
— писал он и продолжал:
«Когда проходит потрясение от услышанного, выясняется, что многое не сходится с фактами. Некоторые люди слушают английское радио, и поэтому против своей воли постепенно становятся нашими врагами. Я здесь могу сравнивать то, что говорится, с реальными фактами. Что-то является откровенной ложью, что-то чересчур преувеличивается и используется в пропагандистской войне и в войне нервов… Пока что на вас не сыпались зажигательные бомбы, дорогая… так что не бойся, никогда на самом деле не бывает так плохо, как кажется…»
У него возникла еще одна и более серьезная проблема, которая не давала ему покоя. В Германии его семья, наконец, поняла, что переписка с Гертрудой дала ростки, из которых выросла подлинная любовь. Но отец вовсе не собирался мириться с этим. Да, Гертруда была с живым характером и красивой, но ведь она все-таки дочь всего лишь официанта. Семье Генриха было нелегко оплачивать его образование, и родители настаивали, чтобы Генрих нашел себе подругу из приличной семьи, обеспеченной и занимающей соответствующее положение в обществе. Гертруде эти разговоры причиняли боль, она считала их унизительными для себя, а Генрих писал ей:
«Моя дорогая девочка, вокруг нашей любви началась борьба. Они больше ни о чем не думают. Однако не надо бояться, спорить и сдаваться… Ты, конечно, знаешь, что моим родителям пришлось пойти на некоторые жертвы, чтобы я смог учиться в школе еще два года… и, конечно, всех удивило, что мы так быстро нашли и полюбили друг друга. Я написал отцу и вежливо, но твердо все объяснил. Тебе же я хочу сказать следующее: то, что говорят, меня не волнует, потому что ведь надо учитывать, что родители беспокоятся о моем будущем, и, следовательно, о твоем тоже. Чем занимаются родители, не имеет значения. Для меня важно лишь то, что я хочу пройти по жизни с женщиной, которая меня любит, верна мне и является хорошим другом, которая всегда будет рядом со мной в радости и горе, которая верит мне и дает веру в будущее… Красота — это только внешность, я не придаю этому большого значения. Я мечтаю о здоровых детях, душевном спокойствии, теплоте отношений и порядке в жизни… Вот почему тебе не следует грустить и переживать, моя дорогая девочка. Я люблю тебя больше, чем когда-либо… Я предчувствовал, что конфликт возникнет, и постараюсь сделать так, чтобы все уладилось. Все это никак не повлияет на нашу любовь. Я знаю, что ты горячо любишь меня и веришь мне, так что и я должен верить тебе и постараться сделать тебя, только тебя счастливой, несмотря на все разговоры о твоем прошлом, злобные слухи, ворчанье и предупреждения».
Контр-адмирал Бей был уверен, что в ноябре выход не состоится. Проходила неделя за неделей и уже приближалось Рождество, однако ни Люфтваффе, ни подводные лодки больше не сообщали об обнаружении противника. Теряя терпение, Хинтце выжидал еще две недели и, наконец, опять распорядился сняться с якоря. Ночь он провел в Скилле-фьорде, затем линкор обогнул мыс Лоппа и вошел в Бур-фьорд. Хинтце извлек урок из нападения на «Тирпица»: он хотел, чтобы у него было несколько мест возможных якорных стоянок, если англичане вздумают повторить свою столь успешную атаку.
«Благодаря своим агентам враг наверняка знает о том, что в Альта-фьорде часто проводятся учения и при благоприятных обстоятельствах может направить диверсионно-десантный отряд… если объект нападения… будет стоять на якоре, неподвижный и не защищенный»,
— писал он в дневнике.
Опасения Хинтце были вполне обоснованными. Начиная с ноября, «Лира» и «Ида» регулярно передавали радиограммы из Каа- и Ланг-фьордов, однако агентам приходилось нелегко. В Порсе Трюгве Дуклат каждый день сталкивался носом к носу с местным осведомителем, являвшимся к тому же и ярым нацистом. Они оба работали на электростанции и жили в одном и том же доме; и именно там антенну смело спрятали на водосточной трубе.
«Эта антенна впоследствии оказалась неэффективной, и я не мог выходить на связь с Лондоном до тех пор, пока меня не посетила идея о том, чтобы заменить отрезок одного из телефонных проводов между столбом и домом, где я жил, на антенну. Все начало работать как надо, и вскоре я мог связываться с Центром ежедневно»,