Лиорн [ЛП]

Актер:

Вот, опять морщины! Эй, гример!..

Гример:

Каждый раз меня они ругают,
Не желая знать забот моих.
Кремы и лосьоны сочиняю,
Как поэт свой сочиняет стих,
Подбирая лучшее из лучших,
Красоту актерам наводя —
Но насколько ж надо быть дремучим,
Чтобы верить в грим, а не в себя!
Макияжи иссушают кожу,
Это кто угодно подтвердит…

Актер:

Мертвяков играть с такою рожей!

Гример:

Роли — режиссер определит.

Актер:

Как разгладить это непотребство?
Тут без волшебства не обойтись.
Может быть, его поможет средство…
Что за мерзопакостная слизь?!

Гример:

Разный цвет имеет и фактуру
Кожа на лице и на руках,
Каждому — своя нужна микстура.

Актер:

Кажется, со мною дело — швах.

Гример:

Я художник: облик персонажа
Кисть рисует верная моя —
Чтоб из зала зритель видел каждый,
Кто есть кто на сцене бытия.
Каждый раз, смывая грим, рыдает
Каждый над лицом своим актер;
Кожа от косметики страдает,
Уж такой в театре коленкор.

* * *

Проходя мимо одной из комнатушек, я увидел на столе стопку бумаг, а я не из тех, кто проходит мимо оставленных без присмотра бумаг, как минимум не заглянув.

На верхней странице было просто пропечатано большими буквами «ПЕСНИ ПРЕССЫ». В правом верхнем углу аккуратно приписано от руки: «Плотке».

Перевернув несколько страниц, я прочитал немного — и остановился.

Когда — то у Коти на полке стояло несколько книг, где не было ничего, кроме сценариев пьес — кое — что из Экрасана и несколько произведений Каратис из Несквина — Приозерного. Мы даже ходили в театр на пару постановок Каратис — самую ее знаменитую, «Три замочные скважины», и комическую «Сагу о Пунияле». Мне понравилось, хотя я и не такой фанат, как Коти. Потом попытался почитать книжки, и они показались совершенно пустыми; даже шутки в «Пунияле», над которыми я в театре надрывал живот, на страницах заставляли разве что чуть улыбнуться.

Это я и вспомнил, перелистывая сценарий, пропуская все песни, но отмечая строчки, которые, вероятно, будут смешными, если я услышу их со сцены.

Сравнивая это с моей профессией, сценарий — это план, а постановка — это его выполнение. Возможно, аналогия не лучшая, но уж какая вышла.

Чуть погодя вошел тиасса и спросил:

— Ты тут не видел мои… а, вот они.

Я чуть поклонился и передал ему бумаги.

— Потеряешь — оштрафуют, — сообщил он.

— Вот не удивлен.

Он кивнул.

— Всякий раз, когда забываешь, что все тут в конечном итоге ради денег, они тебе обязательно об этом как — то да напомнят. Я Хайфа.

— Влад, — отозвался я, — а это Лойош и Ротса.

— Рад познакомиться со всеми вами.

— Взаимно.

— Так по какому поводу ты пришел в наш скромный семейный особнячок?

— Прячусь.

— Да? От кого?

— От людей, которые хотят сделать мне плохо.

— Похоже, от таких и правда надо прятаться

— Вот и я так подумал.

— А как они выглядят, знаешь?

— Нет.

— Хмм. А как же ты их тогда вычислишь?

— Буду искать тех, кто задает много вопросов.

Наверное, я надеялся, что он испугается, извинится и уйдет, однако Хайфа лишь рассмеялся.

— Хорошо сыграно.

Сознаюсь, мне понравилось.

Впрочем, тот, кто регулярно выходит, дабы на глазах у тысячной толпы рисковать прослыть идиотом, должен обладать или храбростью, или тем, что у дзурлордов вместо нее. Когда попросту плевать, как там будет.

Нет, мне — не плевать.

И на особую храбрость, если так подумать, я тоже не претендую. Так как же я делаю то, что делаю? Наверное, в основном — не задавая себе подобных вопросов. Я все еще размышлял над этим, когда Хайфа уточнил:

— Прости?

И я сообразил, что машинально задал ему вопрос, и примерно с минуту соображал, какую часть своих мыслей я только что озвучил.

А, ну да.

— Вот интересно стало, когда ты выходишь на сцену, и на тебя смотрит столько народу, — проговорил я, — ты такой храбрый, или тебе все равно?

Он задумался, потом кивнул.

— В моем случае — в основном все равно. Страха сцены у меня нет, хотя потом, уже после представления, бывает, всего колотит. У каждого, знаешь ли, по — своему.